«Мой долг — позволить вам всем умереть», — вымолвил он, даже без злобы, но с ужасающей, вековой скорбью. «Мне следовало просто уйти, позволить этому случиться и записать это предание для тех, кто придет после — если вообще кто-то придет. Меня здесь быть не должно. Я не часть ваших историй».

«Но Ульмот…»

«Ульмот был другим», — возразил он, но тут же поправился: «Хотя нет, Ульмот не был другим. Я внушил себе, будто это мое дело, будто он нарушает естественный ход вещей здесь, потому что воскресил древних рабочих, чтобы те сеяли беспорядки. Но весь ваш мир построен на спинах тех самых рабочих. С чего бы его деяниям быть более или менее противоестественными, чем то, что ваши люди носятся тут с мечами и королевствами? Вся суть нашего прихода сюда была ложью. Естественного состояния не существует. Вы — колония». Теперь он погрузился в иное отчаяние — в объятия того самого зверя, с которым боролся в лесу, зверя внутри себя.

Лин переглянулась с Эшей. «Я вас не понимаю», — тихо прошептала она, а затем добавила: «Нир», потому что, когда он был слаб и несчастен, это казалось проще произнести.

«Что ж, тогда я вам расскажу». Он вскинул голову, и его улыбка вышла жуткой, хрупкой. «Садитесь и слушайте, дети. Я поведаю вам истинную историю вашего народа и вашего мира, и нарушу каждый закон моего племени. Мне уже наплевать. Просто слушайте».

Около полутора тысяч лет назад ваши предки прибыли на эту планету с другой — с места под названием Земля. Они прилетели на космическом корабле, и путешествие длилось много поколений. На том корабле они спали и просыпались, рожали детей, умирали, пока последнее поколение не прошло обучение на корабле, чтобы начать процесс колонизации. Они были частью волны колонизации с Земли — великой мечты о расширении человечества во Вселенной.

Почти четыре сотни Сезонов Бурь назад древние привели людей в этот мир из иного, переправив их на лодке через моря ночи в путешествии, столь долгом, что те, кто покинул один берег, превратились в прах. И детей их детей изваяние на носу корабля, говорившее многими голосами, должно было обучать тому, как пахать, охотиться и править, ведая им о сотне кораблей и сотне берегов. Так они стали живым воплощением мечты древних.

Они высадились и принялись приспосабливать эту планету под свои нужды. Она уже тогда во многом походила на мир, который они покинули, и здесь существовала живая экосистема — нечто вроде растений и животных, пусть и без тех четких разграничений, к которым они привыкли на Земле. Инженеры этого народа изменили себя и окружающую среду, смешав земные виды с местными, чтобы встроить себя в планетарную экосистему. И то, что у вас есть сейчас — ваши посевы, ваши звери, — частью принадлежит к местным видам, частью является измененными земными тварями, а частью — их гибридами, так что от первоначальной инопланетной биосферы почти ничего не осталось.

Когда их корабль причалил, они сошли на берег земли, которая их не знала. Но они были древними, и своим ведовством принялись указывать зверям и растениям их место, нарекая их именами и наделяя ролями. Тех животных и растений, которые были готовы служить, они вознаграждали, делая их сильными и плодовитыми; тех, кто отказывался, они изгоняли в отдаленные места. Они воззвали к древним уговорам с владыками зверей, которых сберегли в ином мире, и сочетали их браком с князьями зверей той земли, что обрел корабль. И, направляя сии союзы, они принесли гармонию в мир, сделав его уделом, пригодным для правления людей.

Все это делалось исходя из понимания, что чрезвычайно дорогостоящее предприятие межзвездной колонизации станет самоокупаемым и будет продолжаться вечно — ведь люди так часто полагают, что сооружения и системы, которые они создают, будут существовать вечно. Но на Родине произошел экономический коллапс, вызванный в немалой степени огромным оттоком ресурсов на колонизационную инициативу, а колонии в большинстве своем все еще находились в состоянии, когда рассчитывали на дальнейшие поставки людей и технологий для поддержания своего уровня жизни. Однако, будучи колонистами, они приспособились к тому, что у них было. Они делали все возможное, чтобы создать стабильные системы жизнеобеспечения, которые гарантировали бы пропитание и здоровье их потомкам, и, вероятно, взирали на небо, надеясь, что Земля придет им на помощь. И по мере смены поколений они постепенно забывали свою науку и не могли починить то, что ломалось. Их предки проделали отличную работу, дав им жизнь в чужом мире, но они забыли, что именно это было их источником существования и откуда они пришли, и просто сосредоточились на выживании и процветании без инструментов, которых у них больше не было, и знаний, которые больше не приносили никакой пользы.

Но древние предвидели, что их эпоха величия угасает. То была Эпоха Старших, когда монстры безропотно исполняли волю людей, воздвигая исполинские чертоги, а ладьи бороздили моря ночи. Древние знали, что время их могущества подходит к концу, и передавали те знания, которые могли, тем, кто придет после них. Древние рассказывали, что бледные гавани иного мира стояли пустыми, и никто больше не отплывал от их причалов. На море ночи не было ни одного паруса, а слуги древних стали неуправляемыми и мятежными, и их пришлось уничтожить или изгнать в далекие края. Древние уединились в своих обителях, понимая, что их время в этом мире истекло. Некоторые по-прежнему взирали на ночное небо, но путешественников из иного мира больше не было. Некоторые позволили своей магии угаснуть и стали подобны обычным людям, а другие, не желая мириться с такой судьбой, бежали обратно в иной мир. Некоторые закрыли двери своих гробниц и больше не появлялись на глазах людей. А их потомки жили без магии, но возделывали землю, торговали и строили. И хотя они клали камень на камень без помощи чудесных слуг древних и без понимания магии древних, они все же жили и процветали.

«И когда я все это высказал, совершив вопиющее, немыслимое предательство всех протоколов невмешательства, которые мне вдалбливали в антропологическом штабе, эти две женщины просто смотрят на меня, и Лин произносит: «Да, именно так мы об этом и рассказываем». Они глядят на меня совершенно пустыми глазами, не имея ни малейшего понятия, как моя исповедь вяжется с тем, что я орал мгновением ранее во время своей нелепой вспышки. От фрустрации мне хочется топать ногами. Я только что выдал им, что вся их культура — фарс, нелепая фальшивка, выросшая на обломках сбившейся с пути и загнувшейся колонии, а они лишь кивают и поддакивают: «Ну да, разумеется».

«Нет ни демонов, ни магии», — выдавливаю я, но уже как-то вяло. Обе девицы созерцают меня так, словно я сейчас должен показать им фокус: достать кролика из уха или угадать задуманное число.

Худший из возможных исходов. Если честно, меня только что знатно переклинило. Фильтры СДП и без того трещали по швам, а уж когда Лин принялась раздавать обещания от моего имени всем этим несчастным, грязным, доведенным до отчаяния людям, наступил миг абсолютного резонанса между запертыми внутри чувствами и высшими отделами мозга — все мое существо вопило: «Это неправильно», — и поэтому, когда мы вернулись сюда, я дал волю всем этим чувствам и обрушился на них с критикой, проявив крайнюю непрофессиональность: ни одной заметки не было сделано, ни один элемент народных традиций не был зафиксирован для потомков. Я заявил им, что их культура — чушь собачья, замешанная на курьезных вымыслах об устройстве мироздания, то есть сделал ровно то, чего антрополог совершать не должен никогда. И в довершение всего, когда моя профессиональная честность лежала в руинах, они меня даже не поняли. Каким-то непостижимым образом они услышали в моих словах нечто совершенно иное.

Я перезапускаю СДП и мгновенно чувствую себя намного лучше, прекрасно понимая, что это облегчение — иллюзия, а на самом деле дела мои плохи как никогда.