Они думают, что я волшебник.
Они думают, что я, блядь, волшебник. Вот кто я для них: какой-то чудной рогатый гоблин из иных времен, наделенный магической силой. И у меня буквально нет слов, чтобы объяснить им, что это не так. Я говорю «ученый», «исследователь», но, когда я изъясняюсь с ними на их наречии, оба этих слова для них — синонимы «колдуна». Я прямо вижу, как стою перед Лин и пытаюсь втолковать: «Я не волшебник; я волшебник, ну или в лучшем случае, волшебник». Это ни разу не смешно. Я прожил долгую, бесконечно долгую жизнь, и она оказалась пустой, а теперь я ввязался в ебаный квест с парой девиц, которые не имеют ни малейшего понятия о таких вещах, как микробы, термоядерный синтез или антропологическая теория ценностей.
И ведь чисто интеллектуально я вполне способен согласиться: да, вся эта сокрушительная волна чернейшего негатива вызвана вовсе не теми причинами, к которым я пытаюсь ее привязать. Все это — лишь порождение моей биохимии. Оно зреет в ретикулярной формации, в печени, в кишках, а затем вырывается на волю и бродит по моему телу безликим зверем, пока не добирается до когнитивных центров. А те испуганно озираются по сторонам в поисках «тревоги дня» и нацепляют на зверя первую попавшуюся маску. Я прекрасно знаю: пусть у меня и есть реальные проблемы в этом мире, вовсе не они виной тому, что я чувствую внутри себя. Не они породили эту давящую тяжесть, эти внезапные приступы сковывающего страха, эту дрожь, этот выворачивающий наизнанку головокружительный ужас, от которого я сгибаюсь пополам. Эти чувства просто вербуют случайных союзников из моего рационального разума, словно беснующаяся толпа, которая возносит сиюминутного демагога, чтобы мгновение спустя швырнуть его на плаху ради кого-то более убедительного. Даже находясь во власти этих чувств, я все еще могу признать очевидное — но легче от этого не становится. «Познай себя», — писал мудрец. Ну вот я знаю себя, лучше любого другого, и что с того? Это знание не дает мне никакой власти над собой.
Я уже совершил мысленную экскурсию по всему межпланетному пространству — излюбленный маршрут, когда я лихорадочно ищу причины, почему же мне так хреново. Это оставляет меня выпотрошенным, без единой капли сил. Я уже сполз с бревна и лежу на боку на земле, свернувшись калачиком. Мне всегда было плевать на религию — если не считать ее объектом изучения у других, — но в самых глубоких колодцах отчаяния я неизменно нахожу Бога и молю о помощи. Потому что только всемогущая сила извне способна сдвинуть этот надгробный камень, который меня придавил. Но Бог просто уходит прочь, его одинокие шаги затихают где-то в недрах коллективного бессознательного. Ему плевать. Да и с какой стати? Мне бы на его месте тоже было плевать.
На короткий миг я почти смиряюсь со всем этим, наступает хрупкая передышка, и в этот момент мне, пожалуй, следовало бы вернуть защиту СДП. Вот только проблема в том, что я этого не хочу. Казалось бы, выбор очевиден. Подумать только, с чего бы мне вообще отключать эту чертову штуку? Но в нее вшиты предохранители, которые начинают действовать тебе на нервы, если ты долго не выпускаешь пар. Так что рано или поздно приходится делать то, чем я занят сейчас, да я и так слишком затянул. Самое парадоксальное во всем этом то, что раз уж я такое ничтожество, то, оказавшись на самом дне, какая-то часть меня попросту не желает карабкаться наверх. Да, здесь, внизу, беспросветно паршиво, но в то же время никто ничего от меня не требует — даже я сам. Стоит мне снова включить СДП, подняться и вернуться к Лин и Эше, как мне придется что-то делать. Придется выполнять свою проклятую, убогую, бессмысленную работу, тащиться с ними в этот дурацкий, пустой поход, и каждая секунда будет неловкой, натянутой и фальшивой.
Потому что Астресса мертва, и все уже совсем не так. О, вот и свежий кирпичик в мою башню самобичевания. Регент Астресса, которая была яростной, смелой и прекрасной, которая заняла всего один короткий месяц моей жизни и озарила его, мертва, давно мертва, умерла, пока я спал. А затем умерли ее дети, а затем состарились и их потомки. И умом-то я понимаю, что когда я был с ней, меня терзали ровно те же самые проблемы. Но в предательском свете ностальгии она сияет, точно солнце. Солнце, чью память мое сознание чтит теперь лишь одним способом — сокрушаясь о том, какая же вокруг наступила кромешная тьма, стоило ей зайти.
И тут же подает голос хор мелких упреков. О том, что Астресса также была источником моих самых грубых профессиональных проступков. О том, что меня взгрели бы по первое число, предстань я перед комиссией Корпуса реши они вернуться и проверить, как у меня дела. Но ведь никто не вернется, никто не проверит, и вообще... И все же даже не эти будничные невзгоды ранят меня сильнее всего. Меня ранит то, что она мертва. И мне никогда не вернуть те дни, когда я совершал глупые, несусветные глупости, непозволительные для серьезного ученого, и скакал на войну бок о бок с воительницей-королевой, которую я — вопреки абсурдной разнице в возрасте, культуре и генетическом коде — любил.
Это ломает меня, а быть может, ломает мою депрессию, или нас обоих. Внезапно подступают рыдания, и вот я уже просто лежу на лесной прогалине в мире, где люди позабыли все, что когда-то знали о космических путешествиях, и реву в три ручья, точно ребенок, из-за женщины, которую знал ничтожно мало — крошечный миг по сравнению со всей моей прожитой жизнью, словно ее и не было никогда.
Это приносит очищение; это опустошает. И я наконец засыпаю, когда мои демоны уматываются так же сильно, как и их добыча.
Утром я обнаруживаю, что укрыт одеялом. Будь я способен пробиться сквозь тучи в своей голове, то бы, наверное, истолковал это в позитивном ключе, но вместо этого я лишь понимаю: Лин и Эша наблюдали за мной. Должно быть, они караулили с клинками в руках, готовые дать отпор реальному зверю, которого можно одолеть в бою. Вместо сражения они увидели, как их хваленый волшебник плачет и дрожит, как ребенок, и это еще одна причина, из-за которой мне становится физически тошно.
Я долго лежу в блеклых лучах солнца на сырой земле, борясь с собой: включать ли СДП? Принять это решение — все равно что взобраться на непреодолимую гору. Куда проще позволить черным мыслям и дальше хозяйничать здесь, оставаясь забитым в самый дальний чулан собственного разума.
Но в конце концов я каким-то чудом отдаю команду, которая как раз для таких случаев и была спроектирована максимально простой. И — вуаля, теперь я готов встретить новый день, премного благодарен. Поднимаюсь, чувствуя, как одежда уже сама себя сушит. Теперь нам предстоит отправиться в очередное поселение, причем на сей раз — в официальном статусе охотников на демонов, чтобы встретиться с местными властями. А я буду держаться позади, делать пометки, и все это пойдет в отчеты. Отлично. Да.
Датчики показывают, что ночная буря не сильно пошатнула мое эмоциональное равновесие — вечная беда с подобными вещами. В конце концов, депрессия — это игра не с нулевой суммой. Но по крайней мере сейчас я снова могу функционировать, а утечка эмоций через фильтры будет минимальной. Буду просто держать себя в руках и избегать ненужных потрясений.
Я возвращаюсь к Лин и Эше в их лагерь. Они смотрят на меня, и я сканирую их лица в поисках жалости или отвращения, просто чтобы сразу с этим покончить. Вместо этого они выглядят странно впечатленными, и я понимаю, что наткнулся на очередное белое пятно в своем понимании местной культуры. Их культура не отличается явной эмоциональностью. Здесь царят строгие правила касательно близости и этикета. Что означает для взрослого человека столь сокрушительный эмоциональный срыв? Что это значит, когда взрослый обладает таким причудливым статусом, как мой? Я понятия не имею, но, судя по всему, это… в некотором роде достойно уважения. Возможно, подобная роскошь дозволена лишь определенным социальным ролям — либо власть имущим, либо законченным чужакам. А может, во мне видят своего рода громоотвод для истерик, благодаря которому остальные могут сохранять лицо.
