«Вы... это вы?» — спрашивает она, и я понимаю, что ее рука у эфеса меча — вовсе не пустая поза.

«Я не заражен». Хотя теперь я уже не уверен, что слово «заражен» здесь вообще применимо. «У меня против этого иммунитет».

Глаза у нее красные. Уж точно не обо мне плакала. С холодной рациональностью, навязанной СДП, я констатирую: нет, не обо мне. Будь это так, она выглядела бы чуточку веселее теперь, когда я хожу и разговариваю. Аллвер здесь, а это значит…

«Оно забрало Эшу», — глухо произносит она. «Когда демонические рабы напали, вы испепелили того, что ударил вас, а мы набросились на остальных втроем, и рубили и колотили их, пока они не превратились в ничто. Но после того, как мы унесли ваше тело — унесли вас — из Бирчари, у нее... на ней проступила эта печать».

«Помоги мне встать, пожалуйста. Отведи меня к ней».

Аллвер подставляет мне руку — ту самую, без пальцев, — и я поднимаюсь на ноги, лишь слегка опираясь на него. Глаза у него огромные: он боится меня едва ли не сильнее, чем демона. Переставлять ноги — по-прежнему сложнейшая логистическая задача, и каждый шаг порождает новые запоздалые сообщения об ошибках, с которыми приходится разбираться на ходу, но он все же доводит меня до места, где лежит Эша.

Она по-прежнему остается собой. Ее лицо полно осознания того, что с ней происходит. Чешуйчатая масса разрастается с одной стороны головы; там виднеются участки содранной кожи, где кто-то пытался просто соскоблить заразу до крови, но обнаружил, что она с такой же легкостью прорастает из ран. Несколько мерцающих черных бусин усеивают линию ее скулы. Органы чувств, но никак не глаза, я полагаю. Мне интересно, воспринимает ли управляющая сила физический мир так же, как мы, пусть даже опосредованно через своих приспешников.

Мои системы выбрасывают очередную волну ошибок, словно полуутопленник, выкашливающий последнюю горсть воды из легких, а затем начинают выполнять свою работу. Я улавливаю эту электромагнитную сигнатуру, точно так же, как и раньше. Она появляется из ниоткуда и уходит в никуда. Если я отхожу назад, никаких следов ее не видно, ее невозможно перехватить, она просто… существует в самой точке инфекции. Словно слышишь звук из открытой двери, когда проходишь мимо. Мой разум цепляется за эту мысль. Открытая дверь... но куда? И это невозможно. Электромагнитный спектр устроен иначе. Сигнал не может просто материализоваться в точке назначения, не преодолев разделяющее их пространство от источника. Я не знаю, с чем мы имеем дело.

Но я знаю, как это работает. Я опускаюсь на колени рядом с Эшей, видя, как ее глаза следят за мной. Слезы катятся по ее щеке, и я вижу, как нитевидный усик, похожий на плеть, тянется к ним из покрытой коркой раны.

«Сделайте это», — выдавливает она. «Я просила Линессу, но она отказалась. А вы сделаете, правда? Вы не чувствуете так, как чувствуем мы. Вы не будете сожалеть».

«Буду, но позже», — отвечаю я ей. «Найдется великое множество вещей, о которых я пожалею позже, а быть может, и всегда. Но прямо сейчас мне не обязательно это чувствовать».

«Тогда сделайте это, пожалуйста», — просит она и зажмуривается изо всех сил, стиснув зубы.

И я делаю. Я разворачиваю поле, генерируемое моими системами, пока оно полностью не накрывает ее.

По пятну скверны, разросшемуся на ней, пробегает рябь, и я вижу, как десятки волосовидных отростков вытягиваются из-под чешуек, слепо водя по воздуху, словно пытаясь нащупать опору. Я достаю свои инструменты, но боюсь, что руки мои недостаточно тверды для подобной работы: запасы физической энергии на исходе из-за колоссальных усилий по самовосстановлению организма.

«Лин, Аллвер, идите сюда». Я протягиваю им свой мультитул и показываю, как менять его форму. С этой задачей они справляются быстрее, чем я сам, когда впервые взял его в руки. «Счистите с нее эту заразу, как можно аккуратнее».

Она отделяется легче, чем я думал. Похоже, я нарушаю не только сигнал связи, но и само взаимодействие между паразитом и его носителем. И все же требуется час тяжелой работы, чтобы полностью очистить лицо Эши, а затем заняться другими очагами на ее теле, которые я нахожу по их отчаянным попыткам восстановить связь. У Эши навсегда останутся шрамы — скорее от удаления, чем от самой инфекции, — но, честно говоря, не думаю, что ее это будет волновать.

В конце концов я снова отключаю поле и выжидаю, уловлю ли эфирную болтовню демона. Лишь тишина, благословенная тишина. Я объявляю ее исцеленной, а затем вновь разворачиваю поле — на этот раз в полную силу, чтобы укрыть всех четверых, и настраиваю каскад подсистем для его поддержания, несмотря ни на что.

После этого я очень устал. Я сажусь на одеяло, прислонившись спиной к поваленному дереву. Повисает долгое молчание. Когда я наконец открываю глаза, то вижу, что все трое смотрят на меня.

«Что?» — спрашиваю я с некоторым раздражением.

«Я обязана вам жизнью», — просто говорит Эша. «Мне нужно вернуть этот долг. Как это делают с такими, как вы?» В ее голосе звучит почти недовольство. Потому что, спасая ее, я нарушил всевозможные традиции, которые пытаются восстановить порядок вокруг того беспорядка, который я устроил, точно так же, как и демоническая инфекция. И, поскольку я не являюсь частью их мира, их обычаи не могут принять меня, и от моего вмешательства навсегда останется социальный шрам.

«Просто… я и так сделал слишком много, слишком сильно вмешался. Просто… скажи «спасибо» или вроде того». Я неопределенно машу рукой.

«Я найду способ», — настаивает Эша. Я вижу, что это будет ее грызть. Но уж лучше это, чем другое.

«Если бы вы были лекарем, я бы одарила вас почестями во имя моей матери, покровительством, землями», — говорит Лин. «Вы спасли мою ближайшую подругу». Как покровительница Эши, она связана тем же долгом и чувствует себя так же неловко.

«Послушай, Лин», — и она снова вздрагивает, и на волне своих размышлений я понимаю почему. Мы не друзья, а я позволяю себе вольности, даже не осознавая этого. «Линесса, Четвертая Дочь», — обращаюсь я к ней официально. «Я собираюсь сказать тебе то, для чего у меня нет подходящих слов в этом языке. Меня послали наблюдать за вашим народом и за тем, как вы живете, чтобы мой народ мог узнать о вас. Меня послал мой народ, которого уже давно нет, так что я с тем же успехом могу считаться последним из Старшей Расы, как вы меня называете. Меня послали наблюдать и не действовать. Смотреть, как вы болеете, смотреть, как вы воюете, смотреть, как вы умираете — чтобы я мог изучить ваши погребальные обряды. Смотреть и никогда не вмешиваться, чтобы не заразить вас моей собственной превосходящей культурой. И я немного нарушал правила, когда у вас возникали проблемы из-за реликвий былых времен. Я говорил себе, что это не заражение на самом деле, ведь я лишь устранял другие внешние влияния. Я мастерски умею пролезать сквозь лазейки в правилах». И все это переведено на ее язык настолько точно, насколько я способен, — но удалось ли мне передать точные коннотации слова «пролезать», когда имеешь дело с тем, кто в глаза не видел хорьков? «А теперь я зашел слишком далеко. Вы не могли этого знать, но величайшая опасность, которой вы только что подвергались, исходила от меня. Ведь если бы я умер или если бы возникла хотя бы угроза моей смерти, тогда…» И как мне рассказать ей о спутнике на его вечной орбите там, за краем атмосферы? «Тогда на вас обрушился бы небесный огонь, Линесса. Просто чтобы не дать вам завладеть моим телом». Она не понимает, но, наверное, так даже лучше. Только сейчас, на исходе трех столетий после потери связи, я начинаю осознавать, насколько сломанной на самом деле была моя собственная «высшая» культура. Они оставили нас здесь вести исчерпывающие антропологические записи о падении каждой земной пташки. Но не дали поймать ни одну из них. Позволили знать, но категорически запретили сопереживать.

Лин опускается на колени рядом со мной, хотя и сохраняет определенную дистанцию. «Вы заслужили право называть меня Лин, если хотите». Это огромная уступка, и ей страшно на нее идти. Я копаюсь в своих архивах и воспоминаниях и предполагаю, что в обычных социальных условиях это стало бы открытой дверью к большей близости в будущем, впустив меня за некий невидимый, но важнейший порог. И она боится меня — боится того, что я могу сделать, если этой двери между нами не будет. И, положа руку на сердце, я не могу сказать, что она неправа. Потому что я сам — сплошной хаос, и кто знает, что я почувствую, когда спадет блок СДП? Не говоря уже о том, что переход на аналог обращения по имени с кем-то из местных — это тоже абсолютное нарушение протоколов защиты от культурного заражения. Так что, очевидно, мне следовало бы отказаться. Это был бы рациональный выбор, продиктованный СДП.