Голос Лорана звучит так, что я не сразу узнаю его.

Без привычной ленивой усмешки, без лёгкого французского раздражения, с которым он обычно обсуждает правки, сроки и юристов. Холодный. Жёсткий. Такой голос бывает у человека, который уже прочитал что-то плохое и теперь ждёт, кто первым начнёт врать.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на экран ноутбука.

Утро начиналось нормально.

Почта. Две короткие правки по договору с банком. Планёрка с Рудневым через час. Несколько сообщений от Седова по внутренней проверке подрядчиков. Обычный рабочий ритм, в котором всё раскладывается по местам, если не давать голове уходить туда, куда не надо.

К Ксюше.

Сжимаю пальцы на телефоне.

— Что именно?

Лоран коротко выдыхает.

— Le Monde Informatique. Статья вышла час назад.

Я уже открываю браузер.

— Ссылку.

Через секунду на экране появляется сообщение. Перехожу.

Заголовок бьёт по глазам сразу.

Французский контракт. SHAKHOV GROUP. Закрытые условия. Сроки интеграции. Гарантии доступа к системам безопасности. Цифры. Приложения. Пункты, которых не должно быть ни у кого за пределами двух юридических команд.

Лицо не меняется.

Не имеет права.

Но внутри всё собирается в одну жёсткую точку.

Читаю быстро. Сначала заголовок, потом первый абзац, дальше таблицу с цифрами. Ещё ниже — ссылки на «анонимный источник, близкий к переговорам». Формулировки слишком точные. Не журналистская догадка. Не пересказ слухов. Кто-то дал им фактуру.

Закрытую.

— Ты читаешь? — спрашивает Лоран.

— Да.

— Эти данные знали только несколько человек.

— Знаю.

— Роман.

В его голосе появляется раздражение.

— У меня совет директоров через сорок минут. Мне нужно понимать, насколько глубоко это ушло.

Я прокручиваю страницу ниже.

Точные сроки второго этапа. Финансовые гарантии. Доступ к внутренним протоколам безопасности.

Нет.

Это не утечка со стороны французов.

Слишком много наших внутренних формулировок.

— Я разберусь.

— Быстро, — жёстко говорит Лоран. — Потому что сейчас это выглядит так, будто вы не контролируете собственные документы.

Он отключается.

Я ещё несколько секунд смотрю на экран.

В кабинете тихо.

За стеклянной стеной приёмной ходит Вера Александровна, кто-то проходит по коридору, но всё это далеко. Слишком далеко.

Данные знали двое.

Я.

И Ксения.

От этой мысли в груди неприятно дёргается что-то злое. Даже не потому, что она возникает. Потому что формально она обязана возникнуть.

Формально.

Я нажимаю кнопку внутренней связи.

— Седова ко мне. Срочно.

Через несколько минут он входит.

Без лишних вопросов. Без стука почти. Останавливается у стола, смотрит на меня и сразу понимает, что обычного разговора не будет.

Молча разворачиваю к нему экран.

Седов наклоняется, читает. Ему хватает нескольких строк.

— Когда?

— Час назад.

Он выпрямляется. Лицо спокойное. Почти неподвижное.

— Статья реальная. Данные точные?

— До последней цифры.

Седов снова смотрит на экран.

— Редакция источник не раскроет. По французам пойдёт официальная проверка, но начинать надо здесь.

— Я знаю.

— Кто имел доступ к документам?

Смотрю на него.

— Я и Белова.

Седов не меняется в лице. И правильно.

Он не Руднев. Не будет ни сочувствовать, ни делать вид, что вопроса нет.

— Доступ к её кабинету?

— Вера Александровна. Уборка вечером. Курьеры, если оставляли пакеты через приёмную. Ключ у Беловой и у меня. На аварийный случай.

Седов кивает.

— Компьютер?

— Корпоративный. Доступ через её учётную запись. Логи поднимешь.

— Подниму. Камеры тоже. Нужен период.

— С момента как начала работать со мной.

Он быстро записывает.

— Опросить всех, кто мог иметь доступ к кабинету. Веру Александровну, уборку, курьеров, админов, всех, кто приносил документы. И Белову.

На последнем слове воздух в кабинете становится плотнее.

Он поднимает взгляд.

— Всех?

— Всех. По отдельности.

Седов пару секунд смотрит прямо.

Потом спрашивает:

— Начать с неё?

Я закрываю статью.

— Да.

Он кивает и выходит.

Остаюсь один.

Открываю статью снова, хотя уже запомнил каждый абзац. Смотрю на цифры, сроки, закрытые пункты, и в голове складывается простая, грязная схема: кто-то взял документы, передал французскому журналисту или посреднику, ударил не только по контракту, но и по репутации.

В нормальной ситуации я бы думал только об этом.

О каналах. О доступах. О том, кто выигрывает.

Но сейчас перед глазами появляется не статья.

Ксения.

Чёрт.

Не должна она сейчас сидеть на месте подозреваемой.

Но будет.

Потому что это протокол.

Если я уберу её из опроса, её имя появится в расследовании ещё быстрее.

Компанию не спасают чувствами.

Я нажимаю внутренний.

— Вера Александровна, вызовите Ксению Владимировну. В мой кабинет. И Руднева тоже позовите.

Голос у меня получается сухой.

Официальный. Как и должен.

Она входит.

И на секунду замирает.

Видит меня. Руднева справа. Седова у окна. Понимает, что это не рабочий вопрос, не правки, не очередное письмо.

Понимает всё слишком быстро.

Вот за это я всегда и цеплялся в ней.

Соображает на ходу. Держит удар. Даже сейчас.

— Садитесь, Ксения Владимировна.

Она садится напротив. Папку кладёт на колени, пальцы сжимают край картона.

Почти незаметно.

Но я вижу.

Замечаю, как она выпрямляет спину. Как поднимает подбородок. Как смотрит не на Седова, а сначала на меня, пытаясь понять, кто сейчас перед ней сидит.

Мужчина, который держал её руку в самолёте.

Или генеральный директор, у которого произошла утечка.

Сегодня — второй.

Другого варианта у меня нет.

— У нас утечка информации по французскому контракту, — говорю я. — Закрытые материалы оказались у конкурентов. Эти документы были у вас и у меня. Нам необходимо всё проверить.

Она молчит.

Даже не моргает сразу.

Только пальцы на папке сжимаются чуть сильнее.

Дошло.

Седов отходит от окна и открывает блокнот.

— Ксения Владимировна, вы работали с этими документами последние три недели?

— Да.

Голос ровный.

— Когда вы последний раз работали с ними?

— До командировки в Лондон. После возвращения я передала дела.

— Кто имел доступ к вашему кабинету на административном этаже?

Она думает секунду.

— Вера Александровна. Она приносила документы несколько раз. Уборщицы вечером. Курьеры могли оставлять пакеты через приёмную.

— Кабинет был заперт во время вашего отсутствия?

Пауза.

Короткая.

Но она есть.

— Не уверена. Я уехала рано утром в Лондон. Возможно, не заперла, если кому-то понадобились бы документы, пока меня нет.

Седов записывает.

Руднев смотрит в стол.

Ему это не нравится.

Мне тоже.

Только у него есть право это показывать плечами, взглядом, молчанием. У меня нет.

— Документы хранились в ноутбуке или в распечатанном виде?

— В основном в ноутбуке. Но были распечатанные версии. На столе, в папках.

— Кто знал, где они лежат?

— Роман Андреевич. Вера Александровна могла видеть. Возможно, Полина заходила с бумагами. Но целенаправленно никто не спрашивал.

Седов задаёт следующий вопрос.

Потом ещё.

Про доступ к ноутбуку. Про пароль. Про флешки. Про почту. Про распечатки. Про то, кто был в кабинете после её отъезда.

Она отвечает.

Чётко.

Без лишних слов.

Не оправдывается. Не спрашивает, почему именно её. Не пытается смотреть на меня с обидой, хотя имеет право.

Вот это бьёт сильнее. Я вижу, как она держится.

Как горло у неё двигается, когда она сглатывает. Как пальцы несколько veces разжимают и снова сжимают край папки. Как она выбирает слова, чтобы не сказать ничего лишнего, чтобы не дать эмоции вырваться наружу.