— Почему вас не приняли в других Последних Приютах?

Сайлас продолжает молчать. Но его глаза стали теплее. Может, он вспомнил, что мы оба — друзья Торио? А не только то, что я сбежала из пещеры Этр, пообещав никогда не связываться с ним.

— Это важно. И чем скорее ты мне скажешь, тем раньше я пойму, смогу ему помочь или нет. — я стараюсь говорить убедительно. С этим у меня обычно проблем не бывает.

— Он взял кое-что из храма Древнего Бога. — наконец признаётся Сайлас.

Я киваю. Эта история стара, как Мир. В Храмах Древних Богов используют Небесный Металл для концентрации Силы, а Бессмертные воруют его и куют из него мечи.

— Почему Проклятье такое сильное? В каком Храме он украл? Надеюсь, не в Храме Многоликого?

Взгляд Сайласа тут же становится на порядок холоднее. Он принадлежал к Кругу Самхета, и сама идея воровства в Храме Многоликого должна была считаться преступлением. Но сейчас на такое кощунственное предположение от жрицы Многоликого он только молча приподнимает брови.

— В храме Кецалькоатля? Теперь взгляд его становится изумленным. — Кто вообще на такое решится?

Я пожимаю плечами. Не знаю, кто как, а я бы скорее не стала воровать в Храме Многоликого. Потому что, в отличие от Кецалькоатля, Многоликий милосердным Богом не считался.

— Тогда чей это был Храм? — Это был Храм Варганнона. О, оказывается, и хорошие вести в моей жизни бывают? — Тогда почему Проклятье такое сильное? И почему вам отказали в других Последних Приютах?

Пока я загружаю новую ложку зелья его Доманту в рот, Сайлас продолжает молчать. Или старается почувствовать его состояние. Или не хочет сказать лишнее. Что-то, из-за чего я откажусь ему помочь.

— Он что, взял его голыми руками? В ответ получаю от Сайласа короткий кивок. — Великий Свет! Ну просто смешно! — Смешно? — Ну, не смешно... но все же знают, что нельзя брать заклятый Небесный Металл голыми руками!

Теперь в его взгляде — откровенная издёвка. Мои познания в воровстве из Храмов Древних выдают меня с головой. Мало кто из моих друзей Бессмертных принадлежал к Кругу Самхета, и красть в Храмах было для них обычным делом. Мне не раз приходилось снимать Проклятья, наложенные Храмовиками. Но если такой предмет прикасается к коже— беда: проклятье въедается так глубоко, что затрагивает душу и вытащить его из живого становится практически невыполнимой задачей.

— А он что, этого не знал? — от любопытства мне не избавится, наверное, и за эон лет. — Он был пьян. — цедит Сайлас. — Понятно. Этими словами Бессмертные многое объясняют. — Ты можешь помочь? Вместо ответа указываю ему на дверь. — Выйди, мне нужно кое-что проверить.

Сайлас повернул голову, и на его профиле запрыгал свет, отбрасываемый камином, от чего показалось, что кожа его покрыта узором — вроде боевой раскраски кровью. Или это из-за того, что он снова нахмурился?

— Я не оставлю его с тобой. — категоричность в глазах подчеркнута ей же — в голосе.

Я смерила его взглядом — почти семь футов непреклонности и недоверия. Яснее ясного, что выгнать его не получится.

— Тогда ты будешь стоять тут и не вмешиваться. — указываю ему на участок пола, который он уже оккупировал. Получив холодное согласие, насыпаю вокруг него защитный барьер из соли.

Пока расставляю ветки Свартгросса по углам комнаты, пока раскладываю на полу всё необходимое для Обряда, пока зажигаю свечи — чувствую его испытывающий взгляд.

Ему хорошо знакома Магия Твай Дэ и сам Ритуал, скорее всего, тоже. А мне нужно лишь создать ощущение подлинности — выдерживаю порядок до мельчайших деталей. Настойку из иголок Каури достаю в самом конце — демоны и разные твари Тьмы её на дух не выносят.

Конечно, это опасно, но зато — быстро и эффективно.

В этом случае — получилось даже эффектно. Когда капли настойки, рассеянные над телом моей рукой, достигли проклятого, комната вокруг превратилась в сюрр, смысл которого мог бы казаться неясным, но каждый понимал его, потому что он говорил на языке наших снов. И наших кошмаров.

Тварь, которая жила теперь внутри Бессмертного, — вышла. Вытекла из тела, как кровь из разорванной аорты. И она пела. И песня её стекала со стен болотной водой. Озёрным илом глотала пол и оплетала предметы в комнате, как мох оплетает гранит могил. Она уже знала на вкус нашу кровь и кожу — клыки её белели в темноте. Этот мир на грани распятия, а мы — первые в списке — вот о чём была эта песня.

Так ей хотелось, чтобы мы думали.

С ним тварь почти закончила. Выпила его жизнь и дожёвывала надежду на Вечность. Осталась только его Сила в Домантах. Взгляд твари хищно вцепился в Сайласа. Пламя задрожало, и свечи оплыли чернотой. Вот ведь!

Я топнула ногой на висящую над умирающим призрачную фигуру, от тела она пока отделиться не могла — он был ещё жив.

— Умрёшь, — пообещала я ей на Итси.

Тварь умирать не хотела. Дёрнулась ко мне и повисла на связывающей с телом Силе, как собака на привязи. А потом уставилась на меня через комнату. Во взгляде её алчно горел вопрос: когда? Когда ты попытаешься меня убить, чтобы я могла вцепиться в тебя в ответ?

— Пока живи, — сказала я ей.

Тварь без долгих уговоров нырнула обратно в тело. Жить. А я развернулась к Сайласу и со злостью пнула защитный барьер, освобождая его. И зашипела, даже не пытаясь скрыть раздражение:

— Сколько же вы сюда шли? Проклятье практически переродилось!

— Ты можешь ему помочь? — теперь в его голосе послышалась обречённость.

— Мне нужно подумать, — бросила я на ходу, спускаясь по лестнице.

Сайлас вышел за мной следом. Но я вылетела во двор и хлопнула дверью. Проблемы не добавляли мне хладнокровия. Надеюсь, у него хватит ума не идти за мной.

На улице пасмурного неба было куда больше, чем обычно, а твердой земли куда меньше. Было не ясно, куда именно идти думать. Поэтому я пошла к сараю, переставляя ноги скорее по привычке. Стараясь нащупать под ними землю, которая в последнее время куда-то девалась, когда нужно было принимать сложные решения.

Его присутствие за спиной выдало только ощущение энергии, буквально пропитавшей воздух, когда он подошёл. Шагов слышно не было. Я развернулась, на ходу подыскивая нужные слова и нужный взгляд, чтобы поскорее избавиться от его компании.

Слова не пригодились. Лицо Сайласа оказалось задумчивым, а взгляд направлен на покосившуюся крышу сарая, перед которым мы стояли, а не на меня. Поэтому я ничего не сказала.

— Что с ней случилось? — наконец поинтересовался он, прекращая разглядывать крышу и упираясь своим холодным взглядом в меня.

— Она сломалась. — сарказм в моём голосе отполирован до зеркального блеска. Глаза, как обычно, отмечают каждую деталь. Приподнятую бровь. Цинично растянутые в полуулыбке углы губ. И взгляд. Что-то вроде: «Ты издеваешься, детка? Надо мной?» Как будто до меня никто не осмеливался над ним шутить. Это выглядело даже немного забавно.

Бессмертный нарушил молчание первым.

— Так что же вы её не почините? — под заботливостью тона угадывалась тонкая ирония. С чувством юмора у него было всё в порядке. Я даже выдохнула.

Лошадь подошла и ткнулась носом мне в плечо. Я потрепала её по белоснежной гриве:

— Что, Трусишка, не нравится тебе твоя новая крыша? — Ты назвала эльфийскую лошадь Трусишкой? — Это самое приличное, что я могу про неё сказать. — честно призналась я. — У неё было какое-то имя раньше, но оно потерялось. Она ужасная трусиха. Постоянно сбегает. Лист упадёт, а её и след простыл.

Моему откровению Сайлас не поверил. Трусишка получила испытывающий взгляд, какой обычно доставался мне. И минуту назад — крыше. Потом Сайлас сложил на груди руки и задал вопрос тем тоном, который всегда врубает во мне боевой режим:

— Почему вы не чините её?

Допросы мне никогда не нравились. Огонь вспыхнул в крови и разлился по венам. Кровь зашумела в ушах. Глаза, которые уже затягивало туманом ярости, столкнулись с его — грозовыми, сейчас в них просто ревел ураган.