— О чём ты таком думаешь? — щурится Сайлас.

— О тебе… — бормочу я, отступая и мысленно отмеряя расстояние для прыжка.

— Даже не пробуй, — предупреждает Сайлас, запечатывая квартиру в практически непроницаемый Щит. — Нет у меня никакого списка, ясно? Я не псих и не параноик, — говорит он, медленно подкрадываясь ко мне.

— Ты когда-нибудь был жесток с женщинами? — спрашиваю я. Каждый раз, когда он делает шаг ко мне, я делаю шаг назад, поэтому расстояние между нами не увеличивается. Мои руки за спиной — я сжимаю пальцами кольцо. — Что вы прячете на своём Тандуиле? Какие ужасные тайны? Кровавые жертвоприношения? Пытки?

От моих слов на его лицо ложится тень. Горечь такая явная, что мне становится неловко. Он качает головой, и я замечаю усталость в его глазах. Между нами образовывается такая осязаемая холодность, отдалённость, что мне ничего не остаётся, кроме как подойти к нему и прикоснуться ладонью к его руке:

— Я не умею просить прощения, но я правда не хотела, — говорю я тихо.

Он наклоняется ко мне и бережно берёт моё лицо в ладони, стараясь поймать взгляд.

— Так вот как ты обо мне думаешь? Почему? Я же поклялся, что не причиню тебе вреда.

— Я не знаю... — шепчу я, не поднимая глаз. Может, я подсознательно ищу причину оттолкнуть его? Пытаюсь найти в нём какой-нибудь изъян?

— Ты очень странная. И в голове у тебя — лютая дичь, — шепчет он, медленно проводя по моему лицу большими пальцами.

Мне хочется закрыть глаза и позволить этой неторопливой ласке меня унести. Кажется, ему неплохо удаётся меня приручать.

— Ты в курсе, что Доманты — это только про общие дела? — спрашиваю я, отнимая его пальцы от лица и поблёскивая негодующим взглядом. Когда я позволяла ему меня трогать? — И спасибо за эльбасы. Было очень вкусно. Давай я уберу.

Сайлас прищуривается, словно собирается что-то сказать, но вместо этого просто качает головой, сам забирает тарелки и складывает их в сетку посудомоечной машины. Я становлюсь рядом, с интересом наблюдая за его действиями. Когда тарелки занимают свои места рядом со стаканами, по их поверхности разбегаются огоньки. Сайлас поднимает изумлённый взгляд на меня. Я принимаю самый недоумевающий вид, как будто сама в шоке от того, что полыхает посуда в посудомоечной машинке. Через минуту мы уже оба хохочем, глядя друг на друга.

— Кайла! — наконец говорит он мне, едва пересиливая смех. — Я ещё не видел, чтобы кто-то так чудовищно обращался с Магией. Это же Боевые Заклятья!

— Да, и что? От этого их нельзя использовать как-то иначе? — улыбаюсь я насмешливо и добавляю мягко: — Кофе будешь?

Сайлас удивлён лишь миг, потом — снисходителен. Кажется, он привык к заботе со стороны женщин. К его возрасту он мог сменить несколько жён и наплодить десяток ребятишек. А может, и нет. Кинай был старше и планов на детей не имел.

Пока кофеварка мелет зёрна — я думаю. Он может быть одержим созданием сильного Рода, чтобы самому в нём родиться. Тогда Твай Дэ для него — лакомый кусок. За то, что жрица Многоликого согласится продолжить их род, Бессмертные дерутся, как дикари. И платят бешеные деньги. А Великая Твай Дэ в этом круговороте алчности считается чем-то вроде «синей птицы» — недостижимая мечта. Если поймал — можешь считать, Вечность ты себе обеспечил.

Кофе я ему не подаю — просто ставлю на стол. Слишком быстро всё происходит — Кристиан, теперь этот Бессмертный. Один прикоснулся к моему сердцу, второй, кажется, успешно взламывает защитные механизмы моего тела, и на моё сердце у него тоже планы имеются, судя по взгляду — испытывающему, пристальному, которым он меня сейчас изучает.

Расставляю по местам тарелки. Сайлас пьёт кофе медленно. А потом и вовсе отставляет в сторону. Достаёт из холодильника конфеты. Шуршит упаковкой.

— Ты же не собираешься есть мои конфеты? — спрашиваю я, прищуриваясь. Во мне срабатывает режим бурундука, на глазах которого потрошат его тайник.

— Собираюсь, — кивает Сайлас. — Хочешь? — спрашивает он, показывая мне конфету и, не получив согласия, кладёт её в рот, зажимая между зубов и надавливая, чтобы треснула оболочка и влажное содержимое вытекло в рот.

Я невольно задаюсь мыслью, каким может быть вкус моих любимых конфет на его губах. На его языке.

— О-о-о! Ну ты и... — качаю я головой, закатывая глаза.

— Кто? — с интересом спрашивает Сайлас, проделывая с другой конфетой то же самое.

— Не знаю. Я ещё не поняла.

— А ты — маленькая жадина! — посмеивается он, просеиваясь ко мне и вкладывая конфету в мои полуоткрытые губы.

При этом он как бы невзначай задевает подушечкой большого пальца краешек моих губ. Это такое нежное, скользящее прикосновение, что меня пробирает мягкая дрожь.

Он тут же возвращается назад, уловив, что я уже готова вспылить, берёт снова в руки чашку и застывает с видом, словно ничего не произошло. В глазах — откровенное веселье: его развлекает эта ситуация. А ещё он уверен, что настойчивость и немного кофе способны воплотить любое желание в реальность.

А я снова начинаю смеяться: «Маленькая жадина!» Кто и когда меня ещё так называл? Мне хочется перестать, но на самом деле это — чистая «живая вода». Я не смеялась так искренне после того Задания. Я не чувствовала себя живой. Мне не хотелось слизнуть с чьих-то губ капельку шоколада.

Вот она — нормальная жизнь. Он приносит свежую выпечку, я варю кофе, и мы смеёмся. Моем посуду. Дурачимся. Делим одну конфету на двоих — вместе с воздухом и поцелуем.

Тонкая грань под моими ногами вот-вот сломается — я так давно этого хотела. Где он был всю мою жизнь? Зачем я встретила его теперь, когда больше никому не доверяю и ничего не жду?

Знала ли я, что буду этим заниматься? Откинусь в тёплом кожаном кресле и буду смотреть на него, пока вид за окном автомобиля размывается отпечатком цветов. Теперь внутри моей обычной жизни есть ещё одна — скрытая. В которой я прижимаюсь щекой к кожаной обивке сиденья, тихонько вдыхаю его запах и стараюсь запечатлеть всё это в памяти, чтобы извлечь оттуда однажды, когда понадобится.

От кого скрыта эта жизнь?

От меня самой.

Она не вяжется ни с одним из представлений о том, чем я должна заниматься. Поэтому я заталкиваю её куда подальше и стараюсь не смотреть. Там он говорит мне, что ему нравится, как я смеюсь. А я отвечаю, что он весёлый. А он говорит: «Только с тобой» — и на короткую секунду становится серьёзным, но потом снова улыбается. И я понимаю, что его весёлость — только маска. Но это не важно.

В той жизни и я тоже не настоящая.

Примерно сто шестьдесят вдохов и выдохов ушло на то, чтобы натянуть чёрное вязаное платье. В нём моя талия выглядит очень тонкой, а бёдра — округлыми.

Чёрные ажурные чулки...

Они мне врезались в память, потому что это больше похоже на сцену из фильма, чем на мою жизнь. Девушка крутится перед зеркалом, вся такая изысканная в чёрном атласном белье. Натягивает чулки. Застёгивает высокие сапоги на массивном каблуке, поставив ногу на тумбочку. Ерошит длинные светлые волосы, хотя они и без того выглядят изумительно. Она явно хочет произвести впечатление.

Она нравится сама себе.

И ему.

Он окидывает её таким взглядом, от которого приятно щекочет внутри. Помогает надеть короткую куртку-пилот. Она обматывает вокруг шеи кашемировый шарф. Потому что это нормально — носить зимой шарф. Нормально, когда мужчина пропускает вперёд, чтобы окинуть взглядом тебя сзади. Нормально, когда открывает перед тобой дверь. Я поглощаю всю эту «нормальность» крохотной ложечкой, смакуя каждую деталь — когда ещё такое предвидится?

Когда он паркуется возле дома Касситы, я наконец спрашиваю:

— Ты был когда-нибудь в Доме Эгерии?

Сайлас отрицательно качает головой. Я даю ему время подумать и решить для себя — хочет он этого или нет.

Ведь не все хотят встретиться с собой лицом к лицу.

— На что это похоже? — наконец спрашивает он, всё ещё держа руки на руле. Не отпуская контроль.