Я выжила.

Я выжила в Нифльхейме — мне потребовалось пять лет, чтобы это осознать. Жизнь незаметна. Мы просто её живём.

А смерть? Что я знаю о ней? Она не имеет ни милосердия, ни страха, ни сожаления. Она не старуха с косой. И она ни за кем не приходит — мы сами приходим к ней.

Однажды я надену белое и войду в очередной солнечный день.

Так я сначала подумаю…

Сайлас кладёт руку на подушку за моей спиной, я вздрагиваю. Поворачиваю лицо к нему — видел ли он то же, что и я в Море Грядущего?

— О чём ты думаешь? — в глазах читается тревога, кажется, он и правда способен ощущать эмоции.

О смерти. О том, что, если я умру так — значит, Учитель не выполнил моё последнее желание.

— У меня есть подруга, Линда. Я хочу видеть её как можно чаще, — говорю я тихо. — Можно ей приходить?

— Можно, — Сайлас поднимается и протягивает мне руку. — Поедем домой, сегодня холодно.

Со смертью всё ясно — она неизбежна. Но есть и то, чего обычно не говорят о жизни: иногда она принуждает тебя выбирать из двух одинаково невыносимых вариантов — остаться одной или пойти с тем, кто приносит тебе кофе, укрывает от холода и дразнит такими словами, как «дом», не давая никаких гарантий, что в какой-то момент это не закончится. Мы неосознанно ищем нечто постоянное, то, что мы сможем назвать своим. Чему сможем принадлежать. Дом, преданность, верное плечо…

И, теряя это, мы строим вокруг себя стены, неприступную крепость, изолируем себя от того, что нам хоть немного кажется похожим.

Так мы защищаем себя от новой боли.

Говорят, что со временем даже самая глубокая боль утихает. Значит, мне нужно больше времени.

Но у меня его нет.

Возвращаюсь в машину и окунаюсь в уют кресла. Отсюда проблемы представляются далёкими и неважными — страдать в «Бугатти» совсем не то же самое, что страдать на холодной улице.

Всю дорогу до своей квартиры Сайлас молчит, ведёт машину медленно — наверное, думает. Я тоже молчу, но не думаю — даю отдохнуть телу и разуму. За окном уличные фонари отбрасывают длинные тени на брусчатку и здания, гирлянды вдоль мостов и каналов сияют, машины оставляют за собой следы светящихся огней.

Ты же любишь этот город? Любишь смотреть, как Дуомо окутывает вечерним сиянием и на его мраморные шпили на фоне тёмного неба. Как сияют небоскрёбы Порта Нуова холодным голубым светом. Как огоньки, словно мерцающие из глубин сказочного леса, превращают высотки Боско Вертикале в две рождественские ёлки на подставках из стекла и бетона.

Ты любишь этот город, а ты готова за него умереть?

Ещё не знаю…

Но я точно готова за него жить и бороться!

В замкнутом пространстве паркинга даже затихающий рокот этого автомобиля напоминает звук реактивного самолёта — мощный, пронзительный, заполняющий всё пространство. Проходя к лифту, цепляю взглядом контуры спортивных мотоциклов, но не успеваю рассмотреть их до того, как закрываются двери.

Перед входной дверью Сайлас снова берёт меня за руку — чтобы не сработало Защитное Заклятье. Делаю шаг в эту квартиру, в эти ночные огни за стеклом, в эту спартанскую элегантность.

Тут нет лишних деталей — пол выложен светлым деревом, стены покрыты белоснежной краской, белые кожаные диваны замыкаются в полукольцо вокруг белого ковра. Над всем этим парит гигантская подвесная люстра из прозрачного стекла.

Сразу отмечаю барный стул, с которого открывается самый потрясающий вид на город.

Кажется, пара моих туфель переехала в эту квартиру раньше меня. И живёт отдельную жизнь — в его прихожей, рядом с его обувью. Снимаю туфли. Теперь в его прихожей две пары золотой обуви на шпильках.

Оставив пакеты рядом со встроенным холодильником, Сайлас ставит кофе в шкаф над кофемашиной — мы и правда пьём один и тот же сорт, и облокачивается о стол.

Предлагает мне хозяйничать в его доме?

Холодильник девственно пуст — здесь кажется, ничего никогда не лежало. Тяну носом воздух, в квартире даже намёка нет на запах съестного. Тут точно не готовят. Он или заказывает доставку, или ест не дома.

— А алкоголь куда? — спрашиваю я, оглядывая комнату в поисках бара. Разложить сладости не заняло много времени.

Сайлас просеивается ко мне и начинает методично загружать виски и шампанское в холодильник. Все траектории, которые он выбирает, чтобы нагнуться за бутылкой или сложить её, проходят максимально близко ко мне.

Я ощущаю его — тепло и его силу, электризующую воздух. Я знаю, зачем он это делает — так он приучает меня к своей близости. А я не хочу привыкать — отхожу к окну, чтобы посмотреть на гигантский маяк ЮниКредит, серебрящийся снаружи.

— Ты умеешь готовить кофе?

Оборачиваюсь на голос Сайласа и мысленно морщусь: он, что, снова о готовке?

— Да, умею. Засыпаю зёрна в кофемашину, нажимаешь кнопку — и вуаля! Кофе готов! — А что ещё. — Ещё чай и кемланг. И всё, — отрезаю я. — Что ты ешь, кроме сладостей? Овощи? Мясо? — кивает он на холодильник. — Мясо я не ем, я же Твай Дэ, — качаю я головой. — Твай Дэ не едят мясо? Про это нигде не пишут, — в его глазах появляется что-то среднее между удивлением и недоверием. — Вообще, Твай Дэ не мясо не едят, а мёртвое, — поясняю я. — Ну а живое мясо не едят тем более. — А готовить ты его можешь? — интересуется Сайлас с самым безучастным выражением лица.

Я, кажется, слышу, как от очередного слова «готовить» начинает тикать бомба у меня внутри, готовая взорваться. Закрываю глаза. Несколько глубоких медитативных вдохов — тело подчиняется рефлексу и расслабляется.

Теперь могу говорить:

— Я! Не! Готовлю! Запомни уже! Если для тебя это такая проблема, найми себе повара. А если это такое условие, чтобы жить в твоей квартире, то в Милане достаточно отелей, а у меня достаточно денег, чтобы жить там.

Забираю сумочку со стола и направляюсь обратно к выходу — передо мной разворачивается новая дорога и новый план. Мы попробовали — ничего не вышло. Так бывает.

За спиной чувствую нарастающую ярость Сайласа — как первые колебания перед землетрясением. Всплеск Силы — он просеивается и прислоняется к порталу входа, скрестив на груди руки. Он неподвижен, взгляд спокоен, но вокруг него ощущается аура опасности, будто он может переломать человеку все кости, практически не прилагая усилий.

Но, во-первых, я не человек. А во-вторых, запугать меня практически невозможно.

— Ты очень быстро теряешь терпение, — сообщает мне Сайлас, когда я подхожу к нему. Я даже бровью не веду и прохожу мимо, боковым зрением отмечая, как он поворачивается вслед за мной.

Замедляю шаг. Уже ясно, что я сейчас впечатаюсь в катаклизм. И — да. Вот оно — Сайлас просеивается на моём пути. Ярость, исходящая от него, практически ощущается. Раскалённая до предела. До слепящей белизны.

— Ты хочешь доказать мне что-то? — его голос сейчас хриплый и низкий, во взгляде кристаллизуется лёд. — Зачем? — равнодушно пожимаю плечами.

Мы какое-то время смотрим в глаза друг другу, и я замечаю, как что-то медленно поднимается из глубины его холодных глаз. И я узнаю, понимаю, что это.

Разочарование.

Он отбрасывает ладонью волосы, но не так, как раньше. Другим движением. Наверное, так он делает, когда устаёт. Выматывается. Выбивается из сил. Всегда, когда больше не верит.

Только сейчас я по-настоящему понимаю, в чём наше сродство. Мы оба побывали на дне. Оба оттолкнулись от него и кое-как выбрались на поверхность. Мы пили предательство залпом и черпали разочарование горстями.

Он отпустит меня. Потому что он и сам не верит, что у нас получится делать что-то вместе. Потому что теперь поверить кому-то — за пределами возможного.

Но разве так это должно быть? Разве не такие, как мы, должны стать спина к спине — и ответить на вызов этого Мира? Да, мы научились подниматься — может, пора уже учиться не падать?

Уйти сейчас — всё равно что предать. Эта мысль вцепилась в меня, царапая вдоль позвоночника. Разве я предатель? Или я больше не из тех, кто стоит до последнего?