Потянулись медленные часы за привычным делом. «Звёздный хлеб» был готов, и эльфийка подвесила котелок для кемланга на крючке над огнём. Вместе с тёплым паром, выползающим из печи, в комнату влетела Найнив — растрёпанная и сонная. Она проспала утреннюю молитву и хотела выместить свой гнев на ком-нибудь. Но, увидев меня, остановилась. Бросила обиженный взгляд на Мириэль — по её мнению, та должна была её разбудить — и подошла за Благословением.

Найнив была красива. Ей бы поискать счастья на Эламрасе — может быть, там она приглянулась бы кому-то из Бессмертных или Ифритов. Но её родители жили за Ченуем, а там были сильны ортодоксальные взгляды, и когда у девочки обнаруживалась Сила, её отдавали в ученье Твай Дэ.

Когда я вернулась на Менгеш из Винтерхейма, Найнив была тут одна. Ответ на вопрос, почему Менгеш никто из Великих Твай Дэ не выбрал после того, как я перебралась за Ветреные Горы, был ясен: Менгеш был нищим миром. И последним в любом списке. Но, поступая в ученицы, Найнив этого не знала.

Сила у Найнив была, но её было мало, чтобы стать Твай Дэ. Она была Маалкин — Мудрой. Её с радостью принял бы город или селение — это считалось Добрым Знаком. И замуж ей выйти было бы легче. Но у неё не было приданого и собственных денег. А по Закону Самхета у женщины должно быть приданое.

Получив Благословение, Найнив сделала скорбное лицо и пошла умываться.

— А где Алфира? — спросила я у Мириэль, накрывающей на стол.

— Осталась ночевать сегодня в деревне. Там дочь мельника ребёночка родить должна была до заката, да не успела.

Мириэль, как и большинство Тёмных, считала, что детей после заката можно только зачинать, а на свет появляться они должны при свете. Я пожала плечами. Суеверия Эльфов так и не пристали ко мне за почти сто лет в Винтерхейме.

— Кайла. Я подняла голову от рукописи, откликнувшись на несмелый голос ученицы.

— А пристойно ли молиться Великому Многоликому Богу, чтобы он послал Найнив мужа?

— Закон Самхета не запрещает молиться о любых нуждах, Мириэль, ты же знаешь, — улыбнулась я.

— Да, но... — Мириэль виновато замялась. — Ты говорила, что Многоликий, — Эльфийка осенила себя знаком, — и так знает о наших нуждах.

— И сейчас скажу то же самое, — кивнула я. — Но, если ты хочешь — помолись. Можешь даже в День Сотворения ленту на Древо привязать.

Мириэль кивнула, но глаза отвела. На День Сотворения — каждый сам за себя. Никто не привяжет на Древо Желаний ленту за другого, отдавая кому-то свою надежду на Чудо.

После завтрака Найнив принесла маджонг. Эльфийки используют его не для игры, а для гадания на будущее. Руны падали плохие. Я продолжала писать.

Алфира вернулась к вечеру. Высыпала пригоршню монет в сундучок, стоящий в кухне. Значит, кнатов там не было — одни полушки.

— Остальное отдадут мукой, — голос у Алфиры был злой. Не потому, что ей заплатили пропитанием — на Менгеше это было обычным делом. Причина была в другом.

За Благословением она не подошла. Осталась стоять посреди кухни, собираясь с духом, чтобы задать вопрос, мучивший её с тех пор, как в Книге осталось совсем мало чистых листов.

— Скажи, почему она? — в голосе не было ничего, кроме обиды и злости.

Несколько секунд она молчала, наверное, ожидая от меня ответа, а затем продолжила — куда тише — Это потому, что она Чистокровная, да? Поэтому ты выбрала её? — Ты давно не открывала Книгу, Алфира. А должна была выучить, — мой голос звучал спокойно. Даже миролюбиво. — А зачем? Ты никогда в меня не верила, — голос эльфийки сделался ядовитым. — Ты бы всё равно отдала Книгу ей! Всё равно выбрала бы её!

Она развернулась к сжавшейся возле печки Мириэль и топнула ногой:

— Хитрая дрянь!

Алфира выбрала неудачный момент для этого разговора. Ещё с того момента, как я покинула пещеру Этр, внутри меня кипело нечто — горячее, вязкое. Густое, как смола или лава.

Гнев. Разочарование. Злость. И эта ядовитая смесь искала выход.

Я поднялась со своего места и захлопнула Книгу. Получилось громко — похоже на выстрел. А потом поманила Алфиру пальцем — Пойдём.

В моём голосе больше не было спокойствия. Было что-то, не имеющее названия на синдарине. Скорее — что-то на древнем и диком. И, наверное, ещё что-то — во взгляде.

Потому что Алфира посмотрела мне в глаза — и застыла, как вкопанная. До этого она никогда не видела меня злой. Даже скорее — до этого она никогда не видела меня. Видела перед собой только Великую Твай Дэ, но никогда — меня. Знала, кто я, но не понимала до конца, что это значит. А теперь поняла.

И это её напугало. Настолько, что кровь полностью отхлынула от лица, сделав его таким же белым, как моё платье. «Последняя с Ветреных Гор» — дрожало в её взгляде, вместе с неподдельным ужасом.

Как будто я натянула тетиву Тенетайна и приставила стрелу к её груди.

И эта эмоция, написанная на лице Тёмной, вырубила меня моментально.

Так смотреть на меня должны были только Светлые. Только враги.

Тёмные — никогда.

Свои — никогда.

И чувства схлынули, оставляя внутри только хроническую усталость, которая пять лет на Земле и почти два на Менгеше вместо крови текла по моим венам. Оставляя вечную злость на весь мир. На этот долбаный мир, который был не таким. Всегда не таким, как я хотела.

Выбора у Алфиры не было — ей пришлось подняться со мной в Зал Таинств. Мириэль тоже пошла следом, прижимаясь к стенам.

— Это книга Мириэль, — сказала я, доставая из сундука Книгу Самхета, окантованную в эбен, и кладя её на стол. Тонкий запах эбенового дерева заполнил комнату. — Я дописала её в прошлом году. Та, которую я пишу сейчас — твоя. Я хотела закончить её и отдать вам книги в один день. Чтобы у вас не было повода выяснять, кто главнее. Тебе не хватило веры. Силы и знаний у тебя достаточно, чтобы стать Великой Твай Дэ.

От моих слов щёки Эльфийки покрылись красными пятнами — то ли стыда, то ли злости.

— Сегодня я отдам Книгу Мириэль. Она допишет твою — и отдаст тебе.

Да, это было наказание. И Алфира его полностью заслужила, долгое время превращая жизнь Мириэль в мучение своими нападками.

Руки у Мириэль дрожали, когда она принимала Книгу. Сегодня Многоликий получил одну из самых преданных и талантливых моих учениц. Пусть скажет мне спасибо. Хотя... зачем мне его спасибо? Помог бы лучше справиться с моими проблемами.

Ужинали мы молча. Потом я долго сидела на крыльце и смотрела в темноту.

Тайны есть у всех. Вопрос в том — какие хранишь ты, Кайла? Почему ты сбежала из пещеры?

Ты связывала себя Магией с Бессмертными и раньше — со своим отрядом, со своим бывшим. И до сих пор связана с Побратимом.

Почему ты не захотела связать себя с этим Бессмертным? Чем он отличается? В чём дело?

А потом — вдруг. Понимание оглушило. Будто ладонь раскрылась — а на ней лежали все ответы. Этры сказали: заключить Магический Союз — следующий шаг.

А за следующим шагом для меня стояла смерть в образе мёртвой девушки в белом.

Быть готовой ко всему — для меня не значило быть готовой к смерти. К смерти меня не готовили. Только к бою.

Учитель учил меня, как не умирать.

Я подняла голову. Наверху — небо темное низким креном. И больше ничего. Втягиваю в лёгкие прохладный воздух, прикрываю глаза.

Небо так близко. И так далеко.

Шепчу:

— Когда ты был рядом, у меня не было вопросов. А теперь ты ушёл — и они накинулись на меня, как чайки на хлеб.

Ветер погладил моё лицо. Ты всё знаешь, Кайла. Он учил тебя и этому тоже. Помнишь?

Если смерть всё равно неизбежна, то цена страху — ноль. Пусть наступает холодным рассветом на нас новый день. Что бы он ни принёс — ты готова.

Есть такая руна — Хагалаз.

Руна стихийного разрушения и конца этапа.

Две прямые линии и между ними одна, наискось. Примерно, как крыша нашего сарая, рухнувшая к утру.

Для Трусишки она означала конец её жизни под навесом.

Интересно, действие Проклятий может распространяться на подгнившую солому и изъеденную червоточинами сосну, которая подпирала крышу? Или она рухнула сама по себе?