Работа шла медленно: журнал вёлся по-разному, смотря по тому, кто в тот месяц был грамотнее, и три раза я начинал заново.

К четырём утра у меня получилось.

У восьми человек за пять месяцев набралось семьсот тридцать восемь часов.

Я эту цифру перепроверил дважды, потом разделил на восьмичасовой день и посмотрел на то, что вышло.

Девяносто два дня.

Три месяца работы одного взрослого мужика — отданные даром, не украденные никем, никуда не записанные и не существующие ни в одной бумаге. Не в этом году. Каждый год.

Цифру эту я тогда воспринял как удачу, а вовсе не как открытие. Мне нужно было, чем платить за утреннюю фразу, и мне было нечем, и вдруг нашлось.

Так оно чаще всего и бывает: находишь ты как раз тогда, когда ищешь выход, а истина тебе в ту минуту без надобности.

В четвёртом часу в контору заглянул Спиридон.

Он ночевал при кузнице круглый год и по ночам ходил по усадьбе, как ходит хозяин по своему двору, и наличие света в конторском окне посчитал делом, требующим проверки.

— Сидишь.

— Сижу.

Он поглядел на разложенные журналы, на исписанный лист, взял его двумя пальцами, поднёс к глазу и подержал.

— Дело такое, Егорша. — Он положил лист обратно. — Ты им завтра эту цифру покажешь, и они тебе её простят.

— Что простят?

— Вчерашнее. — Спиридон сел на подоконник. — Ты не думай, я не в укор. Ты правильно сделаешь, и цифра правильная. Я тебе про другое говорю: ты в один день человека обидел и в другой день откупился, и обошлось тебе это в одну ночь без сна.

— А как надо было?

— Не обижать, — сказал Спиридон.

И ушёл, а я остался сидеть, и до пяти утра работа у меня не шла совершенно.

Пятнадцатого утром я собрал восьмерых в мастерской, у верстака, и говорить речь не стал.

Уговоры в такой обстановке не работают. Человек, которому вчера сделали неприятно, слов вообще не слышит: он ищет, где подвох.

Поэтому я начал с двух предложений.

— Вчера я перекроил бригаду и не спросил ни у кого ни слова. Из-за этого Игнат Матвеич порвал корпус на камне, про который знал Плахин, а Лунёв с Плахиным полдня стояли. Сорок шесть гектаров вместо восьмидесяти — это моя вина, и в сводке я так и написал.

Тюрин на это только повёл бровью.

— С машин никого не снимаю. Лыков — на свою. Расклад по участкам составим сейчас, вместе, и составлять его будет тот, кто там пахал.

Кто-то шевельнулся. Лыков не шевельнулся.

— А теперь второе.

И я выложил на верстак тетрадь.

Дальше пошло то, ради чего я не спал ночь. Я вызывал по фамилии и называл человеку его собственное число.

Тюрин — сто семь часов.

Лыков — девяносто четыре.

Дроздов — восемьдесят восемь.

Сазонов — восемьдесят один.

И так все восемь, до Гущина, у которого вышло сорок девять: мальчишка, его гоняли меньше.

— Это ваши часы за пять месяцев, — сказал я. — Переезды, доставка машин, внеплановый ремонт, простой не по вашей вине. Вы их отработали. Вам за них не начислено ничего.

Молчали долго.

— Дык оно и раньше так было, — сказал наконец Плахин.

— Раньше было так. С девятого сентября вы на окладе, и эти часы теперь внутри оклада, то есть их у вас больше не отнимают. Я вам не про будущее говорю. Я вам показываю, сколько с вас взяли за прошлое, потому что вам этого никто никогда не показывал.

А в мастерской в ту минуту произошло то, чего я не планировал.

Дуся Кораблёва взяла тетрадь и стала считать вслух чужие часы — тюринские. Тюрину было пятьдесят восемь лет и он хромал, и сто семь часов у человека с ранением сорок четвёртого года звучали совсем не так, как у остальных.

А Мишка спросил, можно ли посчитать за прошлый год.

— За прошлый год нельзя, — ответил я. — Журналы за прошлый год в архиве, и я до них не доберусь.

— Дык а жалко-то как, — сказал Мишка с чувством.

И на этом сопротивление кончилось. Не потому, что я их убедил, и не потому, что признал ошибку. А потому, что человеку показали цифру, которая была про него, и показали её первый раз в жизни.

Правила мы записали в ту же тетрадь, и было их четыре, и я их привожу здесь: они потом три года работали без единой поправки.

Первое: машина закреплена за человеком, и снимает с неё только директор МТС письменно.

Второе: всякий час записывается — рабочий, переездный, ремонтный и простойный, и записывает его учётчик в тот же день, а не в конце декады.

Третье: участок берёт тот, кто на нём пахал; если не пахал никто — идём смотреть вдвоём.

Четвёртое: спорное решает бригадир, и решает вслух, при всех, и объясняет.

Пров Данилыч Лыков подписал тетрадь последним, поставил свою закорючку и сказал единственное за два дня:

— Оно, конечно, тетрадь. — Он свернул шапку и развернул обратно. — Только ты, Егор Кузьмич, эту тетрадь завёл на третий день, а бригаде девять лет. Я в ней с сорок седьмого. И ежели ты завтра пойдёшь на повышение, тетрадь твою в печку сунут, а мы останемся.

Возразить на это было нечего — и, как показал сорок девятый день после того разговора, возражать не следовало вовсе.

Шестнадцатого сентября, под вечер, ко мне подошёл Санька Гущин.

День был серый, с той мелкой моросью, которая не мочит, а въедается, и от телогреек по всему двору шёл пар.

Он ждал, пока все разойдутся, и подошёл, когда во дворе остались я да сторож.

— Егор Кузьмич. Мне бы бумагу от вас, ежели можно. Одну.

— Какую бумагу?

— В правление. Чтоб отпустили. — Он смотрел мимо меня, на ворота. — Я в оргнабор записался. В Ярославль, на строительство. Набирают до двадцатого.

Я стоял и молчал, а он объяснял дальше, спокойно и по порядку, как объясняет человек, который всё уже решил и теперь только доводит дело до конца.

Вербовщик был в районе в понедельник. Берут с шестнадцати. Договор на два года, общежитие и спецовка. Налог на двор при этом снижают вдвое, а по возвращении колхоз обязан дать работу.

А от колхоза требуется одна бумага — согласие правления.

— Санька. Ты из-за вчерашнего?

— Нет, — сказал он.

И это была неправда, и мы оба это знали, и оба знали ещё и то, что он сказал бы ровно так же при любом моём вопросе, потому что шестнадцатилетнему человеку неизмеримо легче уехать на два года в чужой город, чем один-единственный раз произнести вслух, что его при людях обидели.

Отговорить его я мог, и знал даже, как именно: сказать про будущий год, про то, что прицепщиков со временем переведут в штат, про то, что с окладом в семье всё повернётся иначе, — и в довершение пообещать ему машину, не сразу, а через год, и обещание это я бы сдержал, потому что через год оно уже ничего мне не стоило бы.

И не сказал я ничего из этого.

Отчасти потому, что уговаривать человека остаться там, где ему сказали, что он никто, — это второй раз ему то же самое и сказать.

А отчасти — и вот это я про себя понял только зимой — потому, что мне было легче подписать бумагу, чем каждый день видеть во дворе живое напоминание.

Записку Кобылину я написал при нём, тут же, на подоконнике в конторе.

Писал я её десять минут и переписывал дважды: первый вариант вышел казённый, второй жалостливый, и оба были противны. В третьем я написал только то, что Гущин Александр Никитич, шестнадцати лет, с июля работал прицепщиком в бригаде № 2, зарекомендовал себя хорошо, взысканий не имеет, и правление просит не препятствовать.

Подпись. Бригадир тракторной бригады № 2 Ветлугин.

Кобылин подписал согласие через день, не задав ни одного вопроса, потому что одним ртом в колхозе меньше.

Уехал Санька двадцать первого, с обозом до станции, и обоз этот шёл мимо усадьбы МТС в половине седьмого утра, и я в это время был во дворе и слышал, как он идёт.

Провожать я не пошёл, и объяснения у меня нет ни одного такого, которое мне самому нравилось бы.

Мишка потом рассказывал, что Санька всем во дворе объяснял, будто собирался давно и только ждал набора, и что мать его плакала на обозе в голос, а он при этом смеялся и всех успокаивал, и что в Ярославле, между прочим, дают общежитие, спецовку и сапоги, и что вернётся он через два года мастером.