— Я вам объясню, товарищ Ветлугин, раз уж вы человек считающий. Скидка, которая вас так задела, — это плата за работу, которую за вас делает государство. Сушилки у вас нет. Значит, вашу воду выпарят на пункте, где сушилка есть, и возьмут за это ровно столько, сколько записано в кондициях.

Он снял с рукава пылинку, которой на рукаве не было.

— Вы предлагаете сушить самим и не платить. Хорошо. Но вы при этом не считаете второй половины. Сушите вы три дня, а этих трёх дней у меня нет. После двадцатого за вами очередь на пункт, а после первого сентября здесь начнутся дожди, каких вы при вашей молодости ещё не видали. И тогда ваши триста мешков не поедут никуда и ни за какие деньги. И это будет уже не скидка. Это будет ноль.

Кобылин закивал раньше, чем Стожаров кончил.

— Совершенно правильно ставится вопрос, — сказал он. — Егорушка, ты пойми, Всеволод Игнатьевич дело говорит.

И на этом Тихон Саввич остановился.

Он согласился с уполномоченным полностью, вслух и при свидетелях — и не отдал ни одного распоряжения. Ни мне, ни Лапину, ни бригадиру на конюшне. Манеру эту я видел десятью днями раньше, когда он разрешил молотить ночью и наотрез отказался приказывать.

Стожаров тоже не приказал. Он мог: за ним стояли райком, план и постановление. Но приказ — это когда фамилия отдающего стоит на бумаге рядом с фамилией исполняющего, и если выйдет плохо, обе там и останутся.

Поэтому один согласился, второй записал, а грузить или не грузить осталось решать мне.

Я и сам понимал, что он прав, и в этом была вся мерзость положения.

Он был прав. Он был прав в своём масштабе, а масштаб у него был больше моего: у меня семьсот гектаров и девяносто шесть дворов, а у него район, а за районом область, а за областью города, в которых хлеб не растёт вообще. И в этом масштабе триста наших мешков, сгнившие под осенним дождём, весили больше, чем двадцать четыре мешка скидки.

Всё это правда.

И всё-таки у меня было одно преимущество, которого не было у него, и пришло оно не из бумаг.

Я видел, чем кончается для хозяйства привычка отдавать сегодня то, чего завтра не восполнишь. Я такие хозяйства принимал и разбирал по косточкам, и в каждом из них на любой отдельно взятый день всё было решено правильно, а через три года они стояли с пустыми дворами, и никто не мог показать, где именно ошиблись. Ошибались нигде. Ошибались каждый день понемногу, и всякий раз по уважительной причине.

Только сказать это было нельзя.

Не потому, что не поверят. А потому, что человек двадцати трёх лет от роду, тракторист с непогашенным начётом, объясняющий инструктору райкома, к чему приведёт линия заготовок, — это не спор. Это статья.

Поэтому я сказал другое.

— Сухое я вам погружу сам. Сорок два мешка, они в амбаре, они дошли. Машина возьмёт двадцать пять, остальное завтра подводами.

— А сырое?

— Сырое я грузить не буду.

Он не рассердился. Эту минуту я после прокручивал не раз и всякий раз убеждался: сердиться он и не собирался.

— Повторите, — попросил он. — Только полностью.

— Я, Ветлугин Егор Кузьмич, старший механизатор от Осташинской МТС в колхозе «Путь Ильича», отказываюсь давать людей и подводы под вывозку зерна влажностью выше базисной кондиции.

— Основание?

— Приёмная квитанция от пятнадцатого августа.

— Квитанция — не основание к отказу. — Он щёлкнул вторым замком портфеля и достал чистый бланк. — Квитанция — это документ о принятой партии.

Дальше он писал, а мы стояли.

Писал он минут семь, крупным ровным почерком, и за эти семь минут на току никто не открыл рта, и было слышно, как в амбаре Лапин щёлкает своим замком: отопрёт, запрёт, отопрёт.

— Товарищ Кобылин. Читайте и подписывайте.

Кобылин читал долго и подписал.

— Товарищ Рябова. Вы присутствовали. Подпишите как свидетель.

И вот тут Клавдия Никитична сделала то, чего никто из нас не ждал, включая, я думаю, и её саму.

Она взяла акт, села на весовую площадку, положила бумагу на колено и стала читать вслух — медленно, спотыкаясь на канцелярских оборотах, как читают неродной язык.

— «…отказался обеспечить вывозку…» Так. — Она оторвалась от бумаги. — Всеволод Игнатьевич. Тут надо дописать.

— Что дописать?

— Влажность. Девятнадцать и две по квитанции пункта от пятнадцатого числа. И зачтённый вес: пять тысяч пятьсот два против шести тысяч. — Она обмакнула перо в свою чернильницу, принесённую с собой. — Я подпишу что видела. А видела я и это тоже.

Стожаров помолчал ровно секунду.

— Дописывайте, — сказал он.

И она дописала, и расписалась, и вернула ему акт, и села обратно за свои счёты, и до вечера молчала.

Я тогда решил, что она мне помогла.

Я ошибался, и понял это только к вечеру.

Погрузили двадцать пять мешков сухого. Витька Ремнёв, глядя, как их таскают, сообщил, что ему теперь эти же четырнадцать вёрст обратно, и никто ему не посочувствовал.

Стожаров дождался, пока борт закроют, и достал блокнот.

— Товарищ Кобылин. Фамилия, имя, отчество и должность вашего механизатора.

— Ветлугин Егор Кузьмич, — сказал Кобылин с готовностью. — От МТС он, Всеволод Игнатьевич, не мой. Мне его прислали.

Это была ровно половина правды. От МТС меня действительно прислали, а трудодни писал мне колхоз «Путь Ильича», в котором я состоял с рождения и в котором моя мать двадцать второй год ходила на ферму. Вторую половину Тихон Саввич в ту минуту не вспомнил.

— Год рождения?

— Тридцатый, — ответил я сам.

Стожаров записал.

— Ветлугин. — Он писал, не отрываясь. — Это тот, на котором начёт по акту от двадцать четвёртого июня?

В квитанциях, актах и блокнотах есть одно свойство, которое я к тому августу успел полюбить и которое в ту минуту первый раз обернулось против меня: бумага ходит по району быстрее человека и приходит раньше него.

— Тот, — сказал я.

— Хорошо. — Он закрыл блокнот и убрал в портфель. — Двадцатого числа колхоз «Путь Ильича» сдаёт двести мешков. Если зерно к тому времени будет сухое — тем лучше для колхоза. Если нет — сдаёт как есть. Акт я передам директору МТС и в райком, по принадлежности.

Он сел в кабину.

— И вот что, товарищ Ветлугин. — Стожаров сказал это уже через опущенное стекло, негромко и почти доброжелательно. — Вы придерживаете хлеб. Я понимаю, что вы придерживаете его из хозяйственных соображений. Я это даже в акте отметил. Но вы человек грамотный и знаете, что у придержания хлеба есть и другое название, и что употребляют его не в райкоме.

Полуторка развернулась и пошла на прогон.

Здесь сказ придётся отложить, потому что смешного дальше не будет.

Стожаров произнёс своё «другое название» без угрозы в голосе. Он вообще не умел угрожать, ему это было не нужно. Он просто назвал вполне реальное обвинение, предусмотренное уголовным кодексом, и напомнил, что оно существует, — примерно так же, как хозяин показывает гостю, где найти умывальник.

И самое поганое было то, что он и тут не соврал.

Вечером я пришёл в правление за нарядами на завтра и застал Клавдию Никитичну одну.

— Садитесь, — сказала она. — Я вам должна ответить.

Я сел. Я, признаться, про свой вопрос за этот день забыл начисто.

— Показывать я вам не буду, — сказала Клавдия Никитична.

— Почему?

— По двум причинам, и обе вам не понравятся. — Она отодвинула счёты. — Первая. Сегодня на вас написали акт, и акт этот к вечеру субботы будет в райкоме. Человек, на которого написан акт, не должен носить в кармане ещё и мою тетрадь. Мне-то ничего не будет, я счетовод, с меня взятки гладки. А вам будет.

— А вторая?

— А вторая та, что вы сегодня сделали глупость и до сих пор этого не заметили.

Я сказал, что глупостей за день наделал столько, что пусть уточнит, какую именно.

— Я вам дописала в акт влажность, — сказала она. — Вы обрадовались. Вы решили, что я вписала туда вашу правоту.