Сегодня у нас будет горячая фасоль из кастрюли — и мы будем считать это, черт возьми, ужином уровня пятизвездочного ресторана.

Все равно собираясь выйти наружу и проверить, как там парни, я подняла одну из тяжелых кастрюль и отнесла ее к месту для готовки, устроенному в нескольких метрах от трейлера. Предыдущие жильцы сложили там небольшой круг из камней, а рядом оставили нарубленные дрова. Дерево уже было старым и хрупким, немного отсыревшим после недавнего шторма, но я решила, что с растопкой смогу его разжечь — если помочь сухими листьями и травой и учесть, что место защищено кустами и деревьями от ветра.

Парней не было на поляне, но время от времени до меня доносился голос Ретта, сопровождаемый ворчанием Джейса, так что я знала, что они в порядке, просто обсуждают это. Так что я вполне могу принести пользу, приготовив ужин.

Сделав еще пару ходок туда и обратно в трейлер, пока я присматривала за небольшим костром, вскоре я была готова готовить. У кастрюли была подставка и крюк, чтобы подвешивать ее над огнем, и я следила за тем, чтобы в огонь не попадало ничего зеленого — это уменьшило бы дым, который мог выдать наше местоположение. Если только кто-то не находился совсем рядом, они бы вообще ничего не заметили.

Когда фасоль закипела и начала булькать, я взяла гитару и вынесла ее к месту готовки. Несколько аккордов, которые я уже успела сыграть раньше, все еще звучали у меня в голове, и мне нужно было снова оживить музыку. Она требовала выхода, и несмотря на эмоциональную боль от возвращения к игре, я чувствовала, что пришло время.

Первые шаги к исцелению заключаются не только в том, чтобы отпустить прошлое, но и в том, чтобы принять те его части, которые я уже пыталась отпустить. Те части, которые я любила больше жизни. Те части, которые делали меня Билли Беллероуз.

ДЖЕЙС

Слепая ярость заставила меня вылететь из трейлера. С поляны. От нее.

Гребаный трах. Была причина, по которой я давным-давно вычеркнул ее токсичность из своей жизни: она была единственным человеком в этом чертовом мире, который был способен уничтожить меня. Та, кто могла превратить меня в сломанное, жалкое месиво на полу, в то время как она топтала меня своими заляпанными дерьмом ботинками.

Я был для Билли ковриком для ног. И в тот момент, когда она так легко выбросила нас из своей жизни много лет назад, я понял, что должен сделать то же самое. Что бы ни случилось, что бы я о ней ни слышал, я должен был закрыть к черту глаза и уши и притворяться, что мне похуй.

Ее родители умерли, это все, что я слышал, но только спустя годы после того, как это произошло. До этого каждый раз, когда мама пыталась рассказать мне о Билли, я обрывал ее. — Не мое гребаное дело, — огрызался я.

Я знал, что Билли жива, и это было все, что имело значение. Я убедился, что она жива, и узнал о ее приблизительном географическом местоположении — в основном, чтобы избегать ее, — но ее повседневная…

Да, если бы я знал и это тоже, я бы пошел за ней.

Ретт мог думать, что не смог бы сочинять музыку без травки и бухла, но его мелкие пристрастия не идут ни в какое сравнение с Билли Беллероуз... ничего нахрен общего с Билли Беллероуз. Факт, который он открыл для себя не так уж и давно. Единственный способ существовать без нее — это выбросить ее из головы и никогда больше о ней не думать, но меня убивало осознание того, что она страдала без меня. Физические шрамы, которые она носила, говорили о жизни, которую я не мог понять, и когда я думал о шрамах, которые не мог видеть… Я хотел сжечь этот гребаный лес дотла.

Черт.

Я ударил кулаком по дереву, кора раскрошилась под моим ударом, и я почувствовал резкую боль в костяшках пальцев. Это помогло мне справиться с бушующими внутри эмоциями. Большая часть меня так сильно ненавидела ее, в то время как другая часть, которая набирала силу, хотела броситься обратно в фургон и погрузить свой член в нее. Дважды за последние два дня я чувствовал, как ее влагалище пульсирует вокруг моего члена, и это сбивало с толку мою голову. Раньше я думал, что наш секс был интенсивным, но мы были детьми по сравнению с тем, что произошло между нами в поле.

Господи. Я так облажался.

— Братан.

Веселый тон Ретта отвлек меня от попыток сравнять с землей еще несколько деревьев, и когда я повернулся к нему, он поднял обе руки с огромной гребаной ухмылкой на лице. — Не убивай посыльного. Я здесь только для того, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке, и сообщить тебе, что с Билли все в порядке. Не нужно изображать из себя Чака Норриса, бегающего по лесу.

Пошел к черту этот засранец за то, что он забавный и симпатичный. Мне не нужно было гадать, что Билли в нем нашла — он был моим лучшим другом не просто так. Однако сегодня я бы предпочел Грейсона. Тот, с кем можно крушить деревья.

— Я, блядь, не могу этого сделать, — прорычал я, потирая лицо руками и отчаянно втягивая воздух, нуждаясь в успокоении. Верно.

— Что сделать?

Ретт не подошел ближе, вместо этого он прислонился спиной к ближайшему дереву, как будто мы были просто двумя друзьями, ведущими непринужденную беседу. Ни один друг не пытается отговорить другого друга от метафорического падения. — Находиться с ней в этом фургоне. Быть вынужденным, черт возьми, видеть ее каждый день, каждый час. Чувствовать ее чертово присутствие.

Прикасаться к ней. Вдыхать ее запах. Зарываться лицом в ее кис…

Ретт рассмеялся, и я подумал, удастся ли мне нанести удар до того, как он двинется. Может быть, если я действительно наброшусь на него.

— Просто сдайся этому наваждению, которым является Билли, — сказал он. — Признай, что в прошлом вы были детьми и что вы оба облажались — Билли, не доверившая тебе ту правду, которую она скрывает, и ты, позволивший ей просто уйти, даже ни на секунду не усомнившись в ее действиях. Ты был — и остаешься, на самом деле, — гордым ублюдком, и цепляние за свою обиду почти десять лет влияло на лучшую часть тебя. Пришло время отпустить это.

Это прозвучало так чертовски просто, когда он сказал это вот так. — Я не могу, — честно признался я ему. — Это запечатлелось в моем существе, в моей крови, в моей музыке. Я не смог бы существовать без этой боли, я вырос вместе с ней, так что ее невозможно вырвать из моей души.

Ретт все еще улыбался, но глаза его были пусты. — Тогда ты снова ее потеряешь. И, испытав это однажды на себе — по общему признанию, далеко не так сильно, как ты, — я бы сказал, что для тебя не было бы возможности выжить во второй раз.

Как бы отчаянно я ни пытался с ним спорить, я не мог. Он говорил правду.

— Ей было больно, — прошептал я в ярости. — Она голодала. Я позволил этому, черт возьми, случиться, и этого уже не вернуть.

Тот факт, что Билли, казалось, не ненавидела меня так сильно, как я ненавидел ее, поразил меня, когда я принял во внимание, какой жизнью она, должно быть, жила. — От чего, черт возьми, все эти ее шрамы?

Юмор Ретта окончательно иссяк. — Я думаю, это ее история, которую ей стоит рассказать, не так ли? Она поделилась со мной кое-чем, наверняка большим, чем с тобой, но мне кажется неправильным делиться ее секретами за ее спиной. Спроси ее снова, может быть, когда твой темперамент остынет. Я знаю, что прямо сейчас ты думаешь о худшем и, вероятно, хочешь сравнять этот лес с землей.

— И убить каждого ублюдка, который когда-либо поднимал на нее руку, — согласился я, скривившись. Я не мог заставить его рассказать мне; он был прав, что так уважал ее.

Он кивнул, темнота отбрасывала тени на его лицо, пока он не стал почти неузнаваемым.

— Если я узнаю, что Анджело ответственен хотя бы за один из шрамов Билли, я уничтожу его, — сказал я. Гнев Риччи был бы небольшой ценой, если бы до этого дошло.

— Я помогу тебе похоронить тело, — сказал Ретт, понизив голос. — Но… как бы сильно я ни хотел, чтобы этот красивый ублюдок исчез из ее жизни, я не думаю, что он когда-либо причинил бы ей боль.