Дежурный тем временем достал из стола несколько треугольников, протянул мне. Я сразу узнал точный, аккуратный почерк Тамары. В комнате положил письма на тумбочку и пулей мыться. Тер тело мочалкой до покраснения, морская соль, казалось, въелась намертво. С наслаждением натянул чистую одежду и подумал: «Как мало человеку надо для счастья».

Умиротворение продержалось ровно до того момента, как развернул первое письмо.

«Дорогой Коля, уже пишу тебе третье письмо, и все никак не получается отправить. Наш лыжный батальон застрял в лесах под Ельцом, мы сейчас воюем на Брянском фронте. Я веду счет убитым фашистам – делаю зарубки на прикладе своей винтовки. Их уже двадцать семь. Я гордая такая, что и не высказать! Представляешь, я уничтожила двадцать семь фашистских снайперов! Наш комбат сказал, что будет представлять меня к награде, когда будет пятьдесят убитых фашистов. Осталось всего чуть‑чуть. Представляешь, когда мы с тобой поженимся, на свадьбе твоя невеста будет с медалью. Или даже с орденом. Люблю тебя! Твоя Тамара»…

Это третье письмо. Развернул следующее – ага, второе.

«Сегодня мой личный счет пополнился еще одним убитым немцем. Но я не из винтовки его застрелила. Зарезала. Ножом. Он выскочил откуда‑то из‑за кустов, здоровенный. Хальт, кричит, хальт. А я метнула нож, нас в школе снайперов всему учили. И так ловко метнула, что прямо в кадык попала. Кровь фонтаном. Он так и грохнулся. А потом так противно было, меня так тошнило. Но если бы даже знала, что убивать так тяжело, убила бы снова. Наш командир сказал, что я настоящая боевая подруга. И помог мне умыться, полил воды»…

Развернул следующий треугольник.

«Дорогой мой Коленька, передаю тебе сердечные пожелания хорошего здоровья! Я так хочу, чтобы ты остался живым на этой войне. Знаешь, я иногда не могу уснуть. Вроде бы и устала, и с ног валюсь, но глаза закрою, а перед глазами картины. Счастливые. Войны бы нет и не было. У нас с тобой была свадьба, есть квартира в Наро‑Фоминске, в новом доме, детишки. Я хочу троих – двух девочек и мальчика. Мужчинам ведь обязательно нужен сын. Мне папа так говорил всегда. У него нас, дочерей, четверо, вот и учил меня – старшую – драться да мотоцикл ремонтировать. Я и молотком могу работать, и рубанком – да все. Да ты и сам это все знаешь. И дом бы у нас такой красивый‑красивый, на полу дерюжки, на окнах занавески ситцевые. И обязательно герань на подоконнике. А осенью бы яблоки в вазе на столе. Я пеку бы блины, а ты играешь на скрипке. А детишки едят блинчики, макают в сметану и смеются. И мне так хорошо‑хорошо от этих мыслей становится, даже силы появляются прожить еще один день. И убить еще одного фашиста. Не для себя, а для того, чтобы мои дети когда‑нибудь родились и могли смеяться, сидя за столом на высоких стульях и болтая ногами, а на ногах – вязаные носочки, тепленькие, из козьего пуха. Моя мама свяжет. Если она жива. А пока немцы здесь, о детях только и остается, что мечтать. Тут недавно наткнулись на цыганский табор. Семь кибиток. Как они там оказались? Наверное не успели убежать. Фашисты почти всех расстреляли, над женщинами издевались, распороли им животы. Даже детей не пожалели, их просто били головами о ствол дерева, насаживали на обломки ветвей. Они даже лошадей застрелили. А кибитки потом подожгли. Командир сказал, что у немцев какая‑то патологическая ненависть к цыганам. Они даже евреев меньше ненавидят, чем цыган. А я тогда впервые подумала, что они сумасшедшие. Не может нормальный человек быть таким зверем»…

В конце была приписка: «Коленька, ты не подумай, что я очерствела вконец, просто наш командир сказал мне, чтобы я выключила сердце, перестала чувствовать, иначе либо сердце не выдержит, либо мозги сгорят, чтобы не думать обо всем этом. Еще сказал. Что я снайпер, и у меня мозги должны быть холодными, взгляд острым, а руки твердыми»…

Красивым, каллиграфическим, правильным почерком Тамара писала страшные вещи. Что потрясало – спокойный, бытовой тон писем. Война стала обыденностью для этой девочки, но она все равно делит окружающую действительность на нормальную и ненормальную. Господи, дай ей сил, отведи от неё пулю!

И мне тоже дай сил читать её письма и находить правильные слова для ответа.

Ближе к вечеру вернулась Зинаида Ованесовна – счастливая, просто светится. Только зашла в комнату, сразу радостно сообщила:

– Ашотик письмо написал! Слушайте! – и тут же, с порога, начала читать.

В письме действительно было несколько слов, как и говорил комендант общежития: «Дорогая мама, я жив и здоров. Не переживай за меня. Твой сын Ашот Казарян».

Она не выпускала этот небольшой тетрадный листок из рук, плакала над ним, чернила расплывались от слез. Когда легла спать, письмо положила под подушку.

К Корзунову пошел с отчетом на следующий же день, предварительно позвонив. Время было восемь утра, но Виктор Иванович был занят.

– Он приказал вам сообщить, как только появитесь, сразу к нему. Сегодня он будет в двенадцать часов. Постарайтесь не опаздывать, Николай Петрович, – сообщил мне помощник Корзунова.

Я удивился, с чего бы меня вдруг стали называть официально по имени‑отчеству? Но думаю, в Главполитуправлении все разъяснится. Пока же решил навестить Зою, и узнать как дела у Сереги Иванова.

Уже собрался уходить, как меня окликнул Иосиф Самуилович:

– Коля, помоги донести тамтамы до консерватории. В мастерскую мне надо, что‑то с ними не так, кажется, перетягивать придется.

Я взял один барабан, придержал дверь, пропуская его первым на выход.

– Михалыч сказал, что весь день сегодня будет мыть свою малышку, – сообщил Иосиф Самуилович. Ой‑вэй, так назвать автобус, чтобы его мотор всегда имел искру зажигания! Я имею желание смеяться, когда слышу это! Но теперь я имею два тамтама и длинную дорогу до консерватории, увы мне.

Он тяжело вздохнул.

– Так почему не взяли с собой Вову? Он бы и тамтамы донес, и вас легко бы вместе с тамтамами, – удивился я.

– Коля, что я имею тебе сказать? Наш талантливый мальчик Вова очень любим мною, но разговаривать с ним мне трудно. Как ты мог заметить, говорю я быстро и много, и жестикулирую много. А какой разговор без ярких жестов? – тут дядя Ёся выронил тамтам и он покатился по утоптанному снежному тротуару.

– Ой‑вэй, – всплеснул руками настройщик, побежал догонять и замер: тамтам покатился прямо под колеса проезжающему автомобилю. Но – пронесло, машина проехала в полуметре от инструмента. Иосиф Самуилович, побледнев, осел в сугроб на обочине дороги. Я подбежал к тамтаму, подхватил его и, поставив рядом с дядей Ёсей, помог несчастному подняться.

– Вы как? – спросил, стряхивая снег с его тулупчика.

– Скорее плохо, чем хорошо, но уже лучше, чем минуту назад, – философски заметил настройщик. – А минуту назад я представил, как наш Вова плачет от потери одного барабана, и сам был таки потерян несколько мгновений.

Дальше я нес оба тамтама, а Иосиф Самуилович, семеня рядом, продолжал тему:

– Вот я когда медленно говорю, то устаю сильно. Таки даже сам имею удивиться, насколько это тяжело, когда медленно! Мысли обгоняют язык, а язык имеет неприятность отставать. А Вова не умолкает, задает вопросы, а потом ждет ответа и смотрит так, как теленок имеет свойство смотреть на свою коровью маму. И как мне с ним идти, если я имею желание в тишине, не отвлекаясь, просто помочь этим замечательным инструментам обрести свой идеальный звук?

С улицы Фрунзе до Большой Никитской не так уж и далеко, но мне показалось, что дорога никогда не кончится, а дядя Ёся никогда не замолчит. Он рассказывал про биточки из тюлечки, о том, как ловят тараньку, как нереально великолепны «рачки» и как их выбирать на Привозе. Я не сразу понял, что под «рачками» он подразумевает креветок. Дальше шло перечисление всех прелестей жизни в этом «поистине райском месте».

– Кто ж спорит, Иосиф Самуилович? – я улыбнулся и тихонько напел:

– Ах, Одесса, жемчужина у моря, ах Одесса, ты знала много горя. Ах, Одесса, любимый, милый край. Живи моя Одесса, живи и процветай!