Мехлису было не до нас. Встретиться с Львом Захаровичем не получилось. Зато почтил своим визитом Корзунов. Виктор Иванович, войдя в комнату, сразу начал чихать.
– Ничегоне понимаю? Кошку завели? – и громко чихнул несколько раз подряд. – Люблю эти морды, но аллергия – не то, что погладить, даже мимо пройти нельзя. Коля, пойдем, выйдем. Поговорить надо.
Мы с ним устроились на кухне, я поставил чайник. Корзунов молча ждал, пока я накрою на стол немудреный перекус – сухари и конфеты «Дунькина радость», которые были в большом количестве, их выдавали по карточкам вместо сахара.
– Дошли до меня сведения, что к тебе приходили люди, – издалека начал Корзунов. – И о том, что за разговоры с тобой вели, я тоже информирован.
– Вербовочные подходы у них довольно грубые, я бы даже сказал, примитивные, – я усмехнулся.
Встал, снял с плиты чайник, залил кипяток в заварник.
– Я никогда в тебе не сомневался, Николай, – Корзунов смотрел на меня, как на равного – в кои‑то веки без «взрослой» снисходительности. – Товарищи из четвертого отдела очень хорошо тебя характеризовали. Не знаю, чем ты их так поразил, но ко мне пришли с предложением. Хотят забрать тебя к себе.
Четвертый отдел?
Будущий СМЕРШ?
Вот уж где себя никогда не видел, так это в контрразведке.
– И что вы им ответили? – спросил вроде бы как равнодушно, хотя сердце стучало как после бега.
– Говорят, что вид у тебя располагающий, вроде бы пацан – пацаном, но стержень внутри стальной. Сказали, что если с тобой поработать, как следует, то толк будет, – рассказывал Корзунов, проигнорировав мой вопрос.
– Так что, Виктор Иванович, мне готовиться оставить агитбригаду на произвол судьбы? – спросил в лоб.
– Нузачем так? Не отдал я тебя. Причем даже не стесняюсь, каким способом не отдал, – он усмехнулся, невесело. – Манипуляция чистейшей воды, но я даже не стесняюсь этого.
– Дайте догадаюсь? – я улыбнулся. – Вы сказали, что товарищ Сталин попросит спеть, а петь некому будет?
– Мысли читаешь? – он расхохотался, на этот раз от души, хлопнул по столу, едва не опрокинул чашку с чаем, но во‑время подхватил её. – Вот почти теми же словами им сказал. Мол, товарищ Сталин лично отметил песню «Надежда», и спросил, кто из них будет её исполнять перед Иосифом Виссарионовичем? Но ты имей ввиду – предложение остается в силе, и если у тебя будет желание, то перевод оформить – минутное дело.
– Пока такого желания нет, но учту, – ответил Крзунову. – Агитбригада «Огонек» слишком уязвима. Уйду я – и коллектива не будет.
– Почему? – нахмурился Корзунов.
– Растащат по другим агитбригадам. Это в лучшем случае. Да и что говорить, я один здоровый, остальные все имеют со здоровьем сложности. Куда пойдут сердечник Зайцев или безногий Капуста? Молчу уже о пенсионере Кушнере и глухом Вове. А так у нас получился очень крепкий коллектив.
– Да, правы товарищи из НКВД, – Корзунов смотрел на меня оценивающе. – На лицо наивный юноша, а характер у тебя, как у прожившего жизнь человека. Ладно, посмотрим, как в Крым съездите, там потом предметно поговорим. И… – он замолчал, на лице читалось сомнение, – хочу предупредить: ни в коем случае не ввязывайся в интригу вокруг партизан. Под Батю копают и копают крепко.
– Понял, – я кивнул. – Система – не человек, колесо. Если зацепилось – переедет. Но в данном случае абсолютно зря. Никифор Захарович Коляда достоин Звезды Героя, а какая‑то канцелярская крыса готовит ему нары в местах не столь отдаленных. Мерзко все это.
– Мерзко, Коля, – политрук вздохнул. – Жизнь – она вообще справедливостью не отличается. Меня вот сколько мурыжили? Как не сел – не знаю. Но сняли со всех постов. Политруком оставили – что удивительно. Так‑то я готов был рядовым на фронт идти. Хоть в штрафбате, – он нахмурился. – Кстати, после Крыма в штрафных батальонах петь будете. Мурку поди знаешь?
Я рассмеялся:
– Кто ж её не знает, Виктор Иванович? Знаю, в разных вариантах.
– Все‑таки повтори на всякий случай. И еще пару‑тройку песен выучи, для соответсвующего контингента, – он пожал мне руку, прощаясь, а я напел:
– Ехала девчонка из Кургана, пятерик везла до Магадана…
– Во‑во! – Корзунов рассмеялся. – В том же духе еще несколько штук.
Я проводил его, вернулся в комнату. Вот уж не думал, что мои «шабашки» в ресторане в девяностые так пригодятся здесь, причем совершенно неожиданно. В комнате лег в кровать, укрылся с головой одеялом. Представил солнце, море, пляж.
Теплынь…
Вдруг дико захотелось стакан холодной «Колы»…
На самом деле, когда через неделю оказались в Крыму, все было по‑другому. Дул норд‑ост, было промозгло, сыро. Какие уж тут пальмы и песочек? Начало февраля, а холодина – впору вспомнить крещенские морозы. Керченский пролив местами замерз, что тут говорить? Не полностью, но все же…
Мы переправлялись на сейнере, обычный, рыболовецкий. Поймал себя на том, что напеваю: «…на этих дубовых скорлупках железные люди плывут». Песня называлась «Морской ястреб» и фильм назывался так же, вышел на экраны, если не ошибаюсь, в сорок первом году. Михалыч остался с автобусом, в Тамани. Нам предстояло выступить перед бойцами Крымского фронта.
Фронтом командовал генерал Козлов. Дмитрий Тимофеевич считался одним из самых неудачливых советских военачальников. Он был умен, компетентен, хороший стратег и тактик. Но ему «везло» каждый раз оказываться не в то время и не в том месте. Именно ему приходилось сталкиваться с превосходящими силами противника, и чаще всего ему противостоял один из лучших военачальников Германии – Эрих вон Манштейн.
Керчь – серый город и, несмотря на близость моря, скучный. Таким я его помнил в мирное время. Как‑то ехали через Керчь в Крым, в той, другой моей жизни. Сейчас Керчь постоянно бомбили. Мы едва успели причалить, как раздались звуки сирены.
– Быстрее, быстрее в бомбоубежище! – закричал на нас красноармеец. – Нельзя тут стоять!
И побежал первым. Мы за ним.
Я мысленно похвалил себя, что оставил Зайцева и Зинаиду Ованесовну в Москве, хотя оба порывались поехать. Эти концерты будем давать вчетвером, но я не думал, что придется начинать сразу. Вот уж действительно, с корабля на бал! В бомбоубежище народу – яблоку негде упасть. Женщины, дети, старики.
– Музыканты? – как бы между делом поинтересовался старичок лет восьмидесяти. – Спели бы что‑нибудь. Глядишь, дети бы плакать перестали. Им по времени‑то уже седьмой сон пора видеть, а вот как в войну‑то? Вытащили из кроватей, да в бомбоубежище.
Мы с Капустой переглянулись.
– Яхорошую колыбельную знаю, – тихо сказал он.
– Я тоже, – ответил ему.
– Давай ты первый, – и он взял гитару.
– Море шумит грозной волной, чайка летит рядом с кормой. Что ж вы, друзья, приуныли, – запел я, сначала без аккомпанемента, – песни морские забыли? Я вам песню спою, песню старенькую. Нам её пели у колыбели, баюшки‑баю.
Детский плач стих. Ребятишки смотрели на нас сонными глазенками, в глазах матерей была благодарность. И страх. Дети на войне – это всегда страх, всегда ужас в сердцах матерей, отцов, бабушек. И потом, долгие годы после войны не пройдет этот страх, не отпустит. – Сней мы росли в доме родном, и унесли в сердце своем, – я пел, а Вацлав тихо перебирал струны.
Обратил внимание, что Вова, до этого клевавший носом, заснул одним из первых – стоя, прислонившись к стене. Он обнял самый большой из своих тамтамов и положил на него голову, прижавшись щекой к крепкой коже инструмента. Улыбнулся, вспомнив с каким трудом уговорили этого большого ребенка не брать в поездку Пушка. Кошка, кстати, на удивление быстро освоилась в общежитии, похорошела, за неделю, что выпала между поездками, даже набрала вес. Подкармливали её все. Так и звали её Пушком, только Василий Егорович называл Пушинкой.
– С нами живет она в море, недругам нашим на горе, и в суровом бою мы за землю свою недругов сходу клали на воду, баюшки‑баю, – опять я «обгоняю» время – морская колыбельная будет написана только в сорок третьем году. – Ветер несет вдаль облака, с ними летит песнь моряка, где бы, друзья, мы ни были, песен родных не забыли. И в далеком краю я ту песню спою, к мы сумели, так и пропели: «Баюшки‑баю».
