Капуста пел. Иосиф Самуилович, было, взялся ему подпевать, но я покачал головой и приказал:

– Заткнитесь, – но тут же, увидев, как вытянулось лицо старого еврея, пожалел о своей резкости. – Немцы идиш на раз‑два вычисляют. У вас акцент соответствующий, – тихо объяснил ему.

Кто бы мог подумать, что песня о любви спасет нас? В голове крутился русский текст простенькой песенки, которая из‑за бодрого мотива стала маршем гитлеровской армии: «Девушка живёт на родине моей, имя ей– Эрика. Думы все мои о ней, о ней: ведь она– Эрика! Счастье в жизни я уже нашёл – то волос её чудесный шёлк. И душа моя тепла‑светла – в ней всегда Эрика!»…

Эрика… это слово едва не стало последним в нашей жизни. На полной скорости мы вылетели за поворот и тут же грянул выстрел. Автобус качнуло взрывной волной, Михалыч каким‑то чудом повернул влево и затормозил.

– Хенде хох! – услышали мы и переднюю дверь рывком открыл красноармеец.

Он влетел в салон с новеньким ППШ в руках.

Снова танк, на этот раз со звездой на боку, башня стала поворачиваться в нашу сторону, готовясь расстрелять автобус в упор.

– Выходите с поднятыми руками, – скомандовал красноармеец.

– Да свои мы, свои, – сказал я.

– Сейчас разберемся, какие «свои», – и он махнул стволом автомата в сторону двери.

Бабушкин тут же показал ему приказ с печатью и подписью. Он был в шапке со звездой, я даже не успел заметить, когда Степан нахлобучил её обратно.

– Да ты еще и шпион! – закричал автоматчик.

– Там немцы за поворотом, – спокойно сообщил я. – А вы успокойтесь, пожалуйста. Мы не шпионы, мы – агитбригада.

– Сидорчук, что там? – крикнули снаружи.

– Товарищ капитан, шпионов поймали, за наших пытаются себя выдать.

В автобус заскочил капитан, по возрасту ближе к сорока. Он окинул быстрым, острым взглядом нашу команду и вдруг, увидев Вацека, расплылся в улыбке.

– Камрад! – воскликнул он. – Вацек⁈ Не верю своим глазам!

– Время не теряйте, – пробубнил Капуста. – Там немцы за поворотом. Танк у них разулся, пытаются отремонтировать. Людей до взвода, и ремонтная мастерская.

– Понял, – кивнул капитан и, прежде чем выйти, распорядился:

– Сидорчук, ты остаешься здесь. За артистов головой отвечаешь. Проведешь через наших.

Он побежал к танку, махнул рукой и что‑то прокричал. Танк объехал нас, а красноармейцы рассыпались цепью и двинулись в лесу.

– Живьем будут брать, – прокомментировал Сидорчук с завистью в голосе. – А я тут с вами. Так бы медаль дали, или даже орден.

Видимо, мы попали в расположение какой‑то крупной части. В леске стояло несколько танков, на поляне, на утоптанном снегу, дымила полевая кухня. К ней подтягивались бойцы.

– Давай к штабу рули, – показывал дорогу Сидорчук. – Вон туда, левее, левее.

Мы, наконец, остановились. Я оглянулся на своих. Вова с любопытством смотрел в окно. Зинаида Ованесовна сидела бледная, прижав руки к груди. Зайцев, чья находчивость спасла нам жизнь, что‑то тихо говорил Капусте, обильно жестикулируя. Капуста молча кивал, соглашаясь с ним.

Наш сопровождающий открыл дверь, но спрыгнуть на снег не успел – Бабушкин ухватил его за рукав.

– Ты куда нас ведешь? – строго спросил он.

– К командиру батальона. Он дальше распорядится, куда вас определить и что вообще с вами делать.

В землянку, которую занимал командир батальона, мы пошли вдвоем – я и Бабушкин. Комбат был молод. Видно, недавно назначили. Он быстро прочел приказ, который подал ему Степан и, вернув бумагу назад, уточнил:

– Вы с нашими разведчиками столкнулись?

– Не только с разведчиками, мы и с фрицами столкнулись, практически в тылу у вас, – ответил Бабушкин.

– Но вас же потом боевое охранение остановило? Остановило. И про немцев мы в курсе. Сейчас там зачистят, – немного виновато, будто оправдываясь, сказал он.

Затрезвонил телефон и связист крикнул:

– Товарищ комбат, вас из штаба армии!

Комбат взял у него трубку.

– Так точно! Встретили. Все живы. Утром к вам сопровожу, – четко отвечал он и, уже в самом конце разговора попросил:

– Может моим ребятам концерт дадут?.. Понял, – и расцвел:

– Спасибо!

Комбат повернулся к нам и сообщил:

– Сейчас мы вас накормим, вы как раз к ужину подоспели, а потом споете для моих бойцов? Хоть пару песен?

Пока шли на поляну с походной кухней, я внимательно смотрел по сторонам. Батальон, как я понял, был запасным. Скоро должно было подойти пополнение, а пока здесь были собраны люди из разных частей, сюда же прибились тыловые части – «чернорабочие войны», как их иногда называли.

– Здесь у нас не лётчики, не разведчики, – рассказывал комбат. – Хотя танковая рота стоит рядом, – он кивнул в сторону Т‑34. – И разведрота соседствует – вон в том лесочке у них землянки. А так‑то меня недавно поставили запасным батальоном командовать, после легкой контузии.

Так, за разговорами, подошли к походной кухне.

– Товарищи, товарищи, пропустите артистов! – громко крикнул Сидорчук.

Бойцы расступились, пропуская нас вперед.

– На здоровье! – улыбнулся повар, накладывая нам кашу вот прямо от души – с горкой.

Самая обычная каша – перловка с тушенкой, но какой же она была вкусной! Адреналин, бурливший в крови во время встречи с немцами, и потом – когда наш, советский танк навел на нас дуло, теперь схлынул. Мы молча ели.

– А хитро вы мимо немцев проскочили, – неожиданная похвала от комбата заставила меня поперхнуться.

– Таки что делать? На войне либо стреляешь первым, либо таки вспоминаешь, что главное оружие – мозги, чтобы им не знать склероза до самой старости, – заметил дядя Ёся, похлопав меня по спине. – Смелость, она, конечно, города берет, но таки хитрость тоже когда отставала?

И он со вздохом уселся на скамью.

Концерт у нас действительно получился коротким. После ужина красноармейцы подтянулись поближе, и я, окинув взглядом зрителей, выводы сделал. Здесь были не конники генерала Белова, не летчики, совсем другие люди – в основном не молодые, много видевшие, много работавшие и очень уставшие.

Я взял аккордеон и заиграл. Иосиф Самуилович сделал большие глаза и как‑то с особой еврейской грустью вздохнул:

– Таки я думаю, Леня не будет против, если мы споем его песню в предпоследний раз…

И он кивнул мне.

– Служили два товарища в нашему полку – пой песню, пой, – начал я. – И часто ссорились эти друзья, пой песню, пой…

– И если один из них говорил «Да», «Нет» – говорил другой, – подхватил дядя Ёся.

– И кто бы подумать мог, друзья, пой песню, пой, – к нам подошли наши куплетисты и очень органично продолжили: – Что был один из них ранен в бою, что жизнь ему спас другой.

– И нынче их вызвал к себе командир, пой песню, пой. «На Запад поедет один из вас, на Дальний Восток другой», – снова я.

Вова настукивал на барабанах что‑то спокойное, простенькое, размеренное. Бойцы слушали молча, кто‑то хмурился, кто‑то улыбался – грустно, как‑то даже ностальгически.

– Друзья улыбнулись: «Ну что ж пустяк», – пой песню, пой, – пропел Иосиф Самуилович.

– «Ты мне надоел, заявил один», – это Зайцев.

– «И ты мне», – сказал другой, – «ответил» ему Вацек.

– Северный ветер кричал «Крепись!», пой песню, пой. Один из них вытер слезу рукавом, ладонью смахнул другой, – закончили мы хором.

Дальше я кивнул Зинаиде Ованесовне и она исполнила «Землянку», потом «Синий платочек». Аплодировали ей от души, долго. Когда бойцы затихли, вперед вышли куплетисты. Запела гармошка в руках Капусты, я поддержал. Зрители заулыбались, кто‑то свистнул. Частушка – на имеет свойство с первых звуков поднимать настроение, даже больше – оживлять! Выражение лиц бойцов менялось, в глазах читалось предвкушение.

– Ты сыграй, моя гармошка, да на полный разворот, как советские гвардейцы взяли фрицев в оборот! – спел Зайцев.

– Сне́ги пали, сне́ги пали – пали, да растаяли. Наши немцев потрепали – отступать заставили! – выйдя из образа «грустного Пьерро», пропел Капуста.