— Это если повлекло тяжелые последствия, — заметил я.
— Ты не забывай, место тут непростое, рядом Генштаб и Главполитуправление. Но я завтра съезжу, поговорю кое-с кем, может, что выясню, — Иосиф Самуилович покачал головой. — Как раз завтра ты, Коля, Корзунову о поездке будешь отчитываться, пойду с тобой.
— Слушай, парень, а на третьем этаже много народу живет? — спросил дежурного.
— Да там вчера ночью всего три человека было. Остальные кто на дежурствах, кто вон как вы — по командировкам. Общежитие вообще полупустое стоит, — сообщил он. — Теперь вот неизвестно, кого пришлют, поставят вместо Егорыча какого-нибудь злого человека. Или того хуже, заставит тут всех по правилам жить, и ходить по одной плашке. Егорыч-то, хоть и шумел много, кричал порой, но человек-то душевный был, и справедливый.
Мы поднялись к себе и еще не подошли к дверям, как услышали голос Зинаиды Ованесовны. Она распевалась, гаммы чередовались с хлопками там, где должно звучать фортепиано. Но не успели мы подойти к своей комнате, как навстречу, с третьего этажа, прыгая через две ступени, слетел тот военный, что как-то предъявлял нам претензии в том, что мы громко поем. Он снова был в галифе, в исподней рубахе, на шее висело полотенце. Волос черный, мокрый, прилизан, на голове сеточка для волос. Офицерские усики тщательно подстрижены. От него за версту разило одеколоном с резким запахом, переборщил с «Шипром».
Он зло глянул на нас и, обогнав на пару шагов, забарабанил кулаком по двери.
Видимо, уже не первый раз за вечер, потому что в ответ гаммы прекратились, и Зинаида запела в полный голос:
— Поо-о-ю-ууу те-э-беэ бог Ги-ии-ме-эээ-нэээ-ей…
— Я найду на вас управу! — заорал товарищ в галифе. — Я вас всех тут к ногтю прижму!
— Ой-вэй, зачем так шуметь? — Тут же включился в конфликт Иосиф Самуилович. — Время таки совсем детское. Люди не ругаются, песни поют — радость ушам, слушайте таки с удовольствием. Или у вас уши болят?
— Да я вас… Да вы у меня… — задохнулся сосед с третьего этажа.
— Не любите музыку? Имеете полное право. Таки хотите я вам беруши дам? Очень хорошие, патентованные, не использованные. Мне их из Одессы перед самой войной прислали. Вставляешь в уши — и ничего не слышите, даже если вас ваша мама зовет. Полная и безвозвратная тишина.
— Вы еще и издеваетесь⁈ — «усики в галифе» рванулся к нам, сжимая кулаки.
Я как-то автоматически подставил ему подножку и придал ускорения, толкнув ладонью в плечо. Он начал падать и точно растянулся бы на бетонном полу, но Вова — добрая душа — быстро поставил тамтамы на пол и подхватил агрессивного соседа под мышки. Встряхнул — крепко так — и поставил на ноги. Тот не сразу обрел равновесие.
— Ты как, товарищ? — спросил наш великан, слегка нагнувшись, чтобы посмотреть пострадавшему в лицо. — В порядке? Я могу еще раз встряхнуть. Хочешь? А еще я к потолку могу подкинуть, я такие номера показываю.
Несчастный, бочком по стеночке обойдя нашу группу, начал подниматься по стеночке, крепко держась за перила.
— Тебе может помочь подняться? — крикнул ему вслед.
Тот промычал что-то невнятное, зло зыркнул на Вову, который снова поднял с пола свои тамтамы, и побежал вверх, ускорив шаг.
Я толкнул дверь комнаты — закрыто. Постучал, крикнул:
— Зинаида Ованесовна, откройте!
Тут же послышались шаги, повернулся ключ в замке, потом стукнула задвижка и дверь распахнулась.
— Мои дорогие! — воскликнула оперная дива. — Наконец-то! Я уже вся извелась тут без вас. И еще этот, псих в галифе!
Пока мы разбирали вещи. Раздевались, Зинаида Ованесовна рассказывала последние новости. Иосиф Самуилович сразу же спросил:
— Зиночка, а что вы таки не в больнице? Я же договорился с профессором Бакуревым, чтобы вас полностью обследовали и пролечили.
— Я пришла, меня прослушали, анализы взяли все, а потом, вчера вечером, в палату привели, а там люди в коридорах лежат. Девочки совсем молоденькие, после фронта. Я не стала койку занимать. А профессор сказал, что мне просто нервничать нельзя, с сердцем, сказал, сложно все. Ну я ему ответила, что после Победы приду и буду лечиться. Он мне порошки дал, сказал пить. Я вчера уже дома ночевала… — она сбилась на полуслове, оглядела комнату и вздохнула:
— Хотя… какой это дом?
— Ой-вэй! Ну не скажите, не скажите! — тот же возразил ей Иосиф Самуилович. — Дом — это место, где тебя любят и ждут. А здесь, в этой комнате, все всех любят и таки ждут. Так, Коля, Вова, идите ставить чайник и готовить ужин, — распорядился дядя Ёся. — А я пойду, побеседую с дежурным. Имею задать ему пару уточняющих вопросов.
Пока мы возились с ужином, причем Вова помогал больше морально, Зоя сходила в душевую. Они с Зинаидой Ованесовной присоединились к нам раньше, чем вернулся Иосиф Самуилович.
Настройщик появился, когда уже накрыли на стол. Он присел на углу и, взяв ложку, вместо того, чтобы зачерпнуть каши, начал говорить, размахивая ею, как дирижерской палочкой.
— Таки что я выяснил. Вчера Василий Егорович имел неприятный разговор с этим, как вы, дражайшая Зинаида Ованесовна, выразились, «психом в галифе». Ругались таки очень сильно. Какое яблоко раздора прикатилось к нашему Егорычу, дежурный не знает. Но сразу после того, как наш комендант волевым усилием и кулаком заткнул рот товарищу, который нам, таки, совсем не товарищ, и случилось нарушение светомаскировки. А товарищ этот недавно в Москву в командировку приехал. Из Алма-Аты. Он вывозит остатки оборудования с киностудии «Мосфильм». Интендант. Зовут его так же грубо, как он себя позиционирует: Фрол Арнольдович Петухов. Ой-вэй, надо было так назвать ребенка и заранее весь характер ему испортить? — дядя Ёся вздохнул, зачерпнул каши, но не донес ложку до рта. — Надо разбираться, таки очень разбираться, кто свет включил при открытых окнах…
Ночью уснули быстро. Я, во всяком случае, только прикоснулся щекой к подушке, и тут же провалился в сон. Проснулся, как от толчка. В комнате что-то упало, потом покатилось. Послышался звук, какой бывает, когда рвется крепкая ткань.
Темно. Слышится сопение Вовы, легкий храп дяди Ёси, тихое дыхание женщин. Но я буквально почувствовал, что в комнате чужой человек. Запах «Шипра» ни с чем не перепутать.
— Кто здесь⁈ — крикнул я, вскакивая с постели.
Незваный ночной гость кинулся к дверям, по пути хлопнув по стене там, где должен быть выключатель. Загорелся свет. Я оглянулся — плотные темные светомаскировочные шторы раздвинуты.
Я тут же бросился к окну. Задернул шторы. Дядя Ёся уже был у выключателя. Весь инцидент занял буквально несколько секунд.
— Что случилось? — сонно спросила Зинаида Ованесовна.
— Спите, уже все в порядке, — успокоил её.
Мы с Иосифом Самуиловичем вышли в коридор.
— Кто это был? Хотя, таки за ним запах, как за хорьком, сразу понятно, — Иосиф Самуилович сжал кулак и стукнул по стене.
Я первый раз видел его таким злым.
— Теперь понятно, кто Егорыча подставил под молотки, — тихо сказал я и спросил:
— А почему дверь не закрыта? Кто последним выходил?
— Таки наш Вова. Я слышал, как он в уборную выходил, надо было проследить, проверить дверь, но — кто же знал, что этот интендант такой мстительный? — сокрушался Иосиф Самуилович.
— Ладно, не казните себя, — я положил руку на плечо маленькому еврею. — Завтра доложим Корзунову о случившемся, заодно за Василия Егоровича попросим.
— Обязательно, Коля, обязательно, — согласился со мной Иосиф Самуилович. — Таки еще вот что, теперь дуем дежурить с тобой. На случай, если Вова опять будет много чая на ночь пить.
— Да, тоже об этом думаю, — согласился с ним.
Мы вернулись в комнату и я собственноручно закрыл двери, сначала повернул ключ в замке, потом щелкнул задвижкой. Улегся в свою кровать, но уснуть так больше и не смог. Задремал, наверное, уже под утро. И тут же был разбужен полным боли ревом нашего богатыря.
Я соскочил с кровати, кинулся к Вове. Рядом с ним уже сидел дядя Ёся. Зоя подбежала к тумбочке, налила из графина полный стакан воды, и быстро вернулась к нам. Зинаида Иосифовна тоже проснулась. Она завернулась в одеяло и выглянула из-за ширмы.
