— Бывай, батя! — улыбнулся сапер и спрыгнул с подножки.
Михалыч нажал на газ.
Я стоял возле места водителя, и смотрел на то, что осталось от когда-то уютного, зеленого подмосковного городка. Города фактически не стало. за два месяца боев. Тридцать третья армия генерала Ефремова так быстро взяла город, отбросив немцев на целых тридцать километров, что драпали они, почти не огрызаясь.
Скоро возьмут Боровск в Калужской области и вытеснят фашистов из Подмосковья совсем.
Но я сейчас смотрел на руины и будто сквозь них видел тот городок, из которого родом моя дорогая Валентина…
Мы ехали мимо парка. Повсюду еще не убранные тела врагов, стоит брошенное артиллерийское орудие. А у меня на все это накладывалась совсем другая картинка…
Я видел тенистые тротуары, тетку в белом халате, продающую мороженое, желтые бочки с квасом, скамеечки, на которых по вечерам молодежь бренчала на гитарах. Видел мамочек с колясками. Видел детсадовцев, держащихся за веревочку, они как гусята шли за воспитательницей. Видел стайку пионеров, с барабанщиком и знаменосцем впереди. Видел людей, спешащих на смену, смеющихся, счастливых людей…
Я видел тот город, который помнил еще с семидесятых годов своей прошлой жизни.
Вот здесь, в парке, мы с женой катались на карусели. Я, помню, тогда удивился, сказал, что карусель какая-то нетипичная: обычно лошадки на каруселях, а здесь — олени. Валя звонко смеялась, а потом затащила меня покататься, на этих самых оленях. Я смущался, говорил, что это как-то не солидно, что не по-мужски, но она не слушала, только смеялась. Потом мы с ней катались на качелях, взлетая, казалось, в самое небо.
А вот здесь, в летнем кинотеатре, смотрели индийский фильм. Как сейчас помню — «Бродягу», фильм годов, наверное, пятидесятых. После кино шли по темному парку и напевали:
— Разодет я, как картинка, я в японских ботинках, в русской шляпе большой, сам с индийскою душой!..
В другой раз она затащила меня посмотреть «Есению». Обычная любовная история, но Валентина плакала навзрыд, сопереживая несчастной героине. Я обнимал ее за худенькие плечики, утешая.
Когда шли обратно, она шлепала себя по голым коленкам, ойкая, после укусов комаров. Я спрашивал, почему она не надела брюки, а Валя, смущаясь, тогда сказала, что у нее ноги очень красиво смотрятся в короткой юбке. Потом добавила, что очень хотела мне понравиться и смутилась.
В тот день мы первый раз поцеловались. И тогда же я попросил её выйти за меня замуж. Я никогда не понимал мужиков, которые ходили налево и еще считали это доблестью. Я любил одну женщину, как в песне про лебединую любовь — с первого взгляда и на всю жизнь…
А вот здесь будет стоять магазин «Рыба». Гастроном. Здесь мы как-то с тестем купили ведро живой рыбы. После рыбалки на Наре, которую провели в лучших мужских традициях — в разговорах под пиво. Тесть тогда сказал, что стыдно с пустыми руками домой идти. Схитрили. Моя теща, еще в прихожей учуяв запах пива, внимательно осмотрела рыбу и, подозрительно прищурившись, спросила: «Какие молодцы, руками рыбу из воды доставали? Что-то я отверстий от крючков не вижу?» А потом мы с тестем всю ночь эту рыбу чистили…
Даже не думал, что этот город всколыхнет мои собственные старые воспоминания. Почему-то ожидал, что будут картины из жизни Николая Шестакова.
Второй концерт предстояло дать в уцелевшем корпусе текстильной фабрики, в клубе, который буквально перед нашим приездом немного привели в порядок.
К нам подошел серый от усталости политрук.
— Ребята… — начал он, но поправился:
— Товарищи. Я вас очень прошу выступить прямо сейчас. Бойцы сразу после концерта пойдут в наступление. На Боровск. И просьба, давайте без веселья, из них каждый второй останется на поле боя… — он помолчал и продолжил совсем глухо:
— Если не каждый первый.
В зале уже собирались бойцы. Заметил, что многие бойцы, входя в зал, торопливо стаскивали с голов кубанки. Но — в продуваемом помещении было почти так же холодно, как на улице, и головные уборы возвращались на макушки. Вспомнил, что в боях за Наро-Фоминск участвовал недавно восстановленный казачий корпус. Кавалеристы прошли по снегу сто километров от Серпухова и сразу вступили в бой за Наро-Фоминск.
Сейчас он назывался первым гвардейским кавалерийским корпусом, и звание «гвардейский» было присвоено впервые — в ноябре этого года. Командовал корпусом генерал Белов. Он вошел последним, вместе с генералом Ефремовым, им сразу уступили места поближе к сцене.
Генерал Ефремов был крупным человеком с печальным лицом. Я где-то читал, что Жуков его не просто не любил, а прямо-таки ненавидел, хотя такое отношение было совершенно нетипичным для маршала Победы. И характеристику, которую Жуков дал Ефремову, я тоже читал.
«Оперативный кругозор крайне ограничен. Во всех проведённых армией операциях неизменно нуждался в постоянном жёстком руководстве со стороны командования фронта, включительно тактического применения отдельных дивизий и расположения командного пункта армии. Приказы выполняются не в срок и не точно. Приходится всё время подстегивать, за что имеет выговор в приказе», — написал Жуков.
Зрители стояли плечом к плечу, кто-то взобрался на завал строительного мусора в дальнем углу, чтобы лучше было видно сцену.
Я подозвал своих, быстро подкорректировал программу концерта, пожалев, что с нами нет Зинаиды Ованесовны. Без её песен будет сложно.
— Иосиф Самуилович, сейчас байки травить не надо. Без бани тоже обойдемся, Вова, — дернул за рукав нашего великана, — ты только на барабанах. И стих прочтешь. Начну я, дядя Ёся, вам придется подхватывать мелодию на лету, что называется, экспромтом.
Я достал скрипку и начал играть прежде, чем вышел на сцену. Зрители затихли. Иосиф Самуилович тут же присоединился ко мне со своим инструментом.
Наверное, сильно всколыхнули душу воспоминания о моей Валентине, но сам не ожидал, что спою эту песню.
— Ты меня на рассвете разбудишь, проводить необутая выйдешь, ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь…
Меня слушали, затаив дыхание. Я и сам не ожидал, что получится спеть так хорошо, так чисто. Но слова, кажется, шли из самого сердца…
— Заслонивши тебя от простуды, я подумаю — Боже Всевышний! — я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…
Запоздало подумал, что слова «Боже Всевышний» надо было заменить, но тут же подумал, что пусть будет. В этой песне ничего не надо менять, ни одного слова, ни одного звука…
— Не мигают, слезятся от ветра, безнадежные карие вишни, возвращаться — плохая примета, я тебя никогда не увижу…
Я пел для себя. И, наверное, о себе. О своей Валентине, которую я никогда не увижу… И которую никогда не забуду, до самого последнего вздоха не забуду…
Мой голос обрел силу, влетел, казалось, до предела:
— И качнутся бессмысленной высью пара фраз, залетевших отсюда: я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…
Я смотрел в зал, пока Иосиф Самуилович заканчивал проигрыш. Кто-то стоял, прикрыв ладонью глаза, а кто-то вовсе не стеснялся текущих по щекам слез…
Первых захлопал в ладоши генерал Ефремов. Тут же его поддержали остальные. Я положил скрипку, взял аккордеон, плацы привычно пробежали по клавишам.
Песню «Синий платочек» сегодня спела Зоя. Не так, как Зинаида Ованесовна, та все-таки пела на большой сцене когда-то, но очень душевно, очень проникновенно.
— Молодец, дочка! — крикнул кто-то из зала. — Спасибо, родная!
Поклонившись, она встала позади меня, рядом с вовой и его тамтамами. А я продолжил концерт песней «Казак уходил на большую войну». Слова написал Виктор Гусев, а музыку — композитор Хренников. Хотя, ходили слухи, что они просто обработали народную песню, но кому сейчас до этого есть дело?..
— На вольном, на синем, на тихом Дону
Походная песня звучала.
Казак уходил на большую войну,
Невеста его провожала…
— Братцы, смотрите, и про нас, казаков вспомнили, — сказали в зале громким шепотом, но так, что слышно было даже нам на сцене.
