Немцы в самом начале боев называли наши самолеты презрительно: «Рус фанер», но — только до тех пор, пока наши летчики не стали крошить превосходящие по техническим параметрам «Мессершиты» в капусту. Приноровившись, они использовали ЛаГГ-3 на все сто. Как перехватчик этот самолет показал себя очень хорошо. Большая скороподъемность давала возможность быстро перехватить врага, уничтожить и, не вступая в серьезную схватку, быстро вернуться на аэродром.
Когда мы подбежали, летчик уже сдвинул сдвижной фонарь, с усилием перевалившись через борт. Он сполз на крыло, а с него буквально упал на руки техникам. Лицо черное в свете фонарей, на щеке ссадина.
— Марат! Ранен⁈ — закричал кто-то из встречающих.
— Одна царапина! — ответил Ахметов, вскакивая на ноги. — Чепуха, — и утер кровь с щеки.
Потом повернулся, посмотрел на самолет.
— Братцы, так не бывает, — пробормотал он, разглядывая рваные пробоины на корпусе.
— Бежим, сейчас взорвется! — его подхватили под руки и потащили прочь от истерзанной машины. Я схватил Зою за рукав, мы отбежали на безопасное расстояние. Взрыв прогремел буквально через пару минут.
— Да, Ахметов, ты в рубашке родился, — воскликнул кто-то.
Послышался звук захлебывающегося от усилий мотора. Двигатель заходящего на посадку самолета работал с перебоями. Но самолет Иванова сел, остановившись буквально в нескольких метрах от горящего самолета Ахметова. Северянин спрыгнул на снег и быстро побежал к нашей группе.
— Маратка, ты как? Жив? — закричал он.
— Да живой я, живой, командир, все нормально, — ответил Ахметов.
— А я того мессера завалил, который тебя в упор расстреливал. Думал, ты все, — Иванов подбежал к ведомому, ощупал его, будто проверяя на наличие ранений.
— Так не бывает, — выдохнул он, повторив уже сказанную совсем недавно фразу.
Тут, заметив нас с Зоей среди встречающих, Иванов пробормотал:
— Артисты, вы то ли нам удачу приносите?..
Но сразу же отвлекся на напарника.
— Повоюем еще, командир, — пробормотал Ахметов и потерял сознание.
— Несите его в медсанбат. Он такую петлю заложил, когда уходил из-под обстрела, не знаю, как самолет не развалился, — Иванов помог техникам поднять напарника. — Такой вираж, такой вираж, что ух! Но как так можно, машина в сито, а его только поцарапало?
Техники уже потушили самолет Ахметова, собственно, там тушить уже нечего было и занялись самолетом Иванова. Только отправив напарника в медсанбат, Серега подошел к нам, остановился рядом и, шумно выдохнув, привлек к себе Зою.
— Думал пропущу первую брачную ночь, — сказал он, улыбнувшись.
— Нашел время шутить, — сердито ответила Зоя и обняла его. — Я ждала, — тихо прошептала она.
— Серега, а по отчеству тебя как? Уж не Архипович ли? — спросил я, вдруг вспомнив кое-что из своей прошлой жизни.
— Архипович, — ответил он, не оборачиваясь ко мне.
Они должны были погибнуть, сегодня до двенадцати часов ночи… Оба… И я должен был увидеть обелиски на их могилах…
Вот здесь я задумался. Обычно основная задача попаданца в прошлое — это самое прошлое изменить. Мне здесь что-то менять, с моим положением артиста погорелого театра, нет ни возможностей, ни причины. Да, я хочу прекратить войну, избавить советских людей от этого кошмара, но — не могу в силу независящих от меня обстоятельств. Сейчас любая моя попытка пробиться к руководству страны закончатся в лучшем случае сумасшедшим дом, а в худшем — расстрелом.
Но — история, как оказалось, меняется только благодаря моему присутствию? Эти двое остались живы, хотя должны были геройски погибнуть. Что там кто-то из знаменитых фантастов говорил про раздавленную в прошлом бабочку? А если, как в моем случае, бабочку наоборот, не дали раздавить?..
Да, Коля Шестаков, готовься, кажется, ты действительно становишься талисманом. Ты и твоя бригада «Огонек»…
Отметил, что думаю о себе как о другом человеке. Надо привыкать думать: «Я». Я — Николай Шестаков…
— Коль, ты чего? — услышал голос Зои.
Поднял глаза, выдавил из себя улыбку и сказал:
— Да что-то вырубаюсь, сплю на ходу. вы не обращайте на меня внимания…
Не стал мешать людям, вернулся в свою землянку. Летчики спали, Вова, естественно, тоже. На дальней от входа кровати посапывал Иосиф Самуилович. Крепкий сон — следствие нервных перегрузок. Не удивительно, столько всего произошло за последние два дня.
Я — не исключение. Лег и вырубился — вот буквально. Спал без снов, но когда проснулся от серии глухих ударов и рева моторов, было такое чувство, словно закрыл глаза — и тут же открыл их.
Я спрыгнул с кровати — в валенки, схватил полушубок и выбежал из землянки.
Но поздно. Бой был шумным, но коротким. Один бомбардировщик врага падал куда-то за лес, еще один рухнул недалеко от аэродрома.
Меня остановил какой-то штабной и сообщил:
— Товарищ артист, мы будем перебазироваться, срочно. А вы готовьтесь к отъезду. Ваша агитбригада отправляется в Калинин. Еще вчера сообщили, что добили остатки немцев, там выступите перед бойцами, — передал он новости и уже собрался уходить, но обернулся, подмигнул и тихо, даже как-то заговорщицки, сообщил:
— Сам первый просил! И вот еще что — ваш водитель уже прибыл из Москвы на вашем транспорте.
«Господи, еще бы знать, кто именно этот „Сам первый“? Даже мыслей никаких нет», — подумал я и пошел будить своих.
В землянке почему-то задержался у кровати Иосифа Самуиловича. Впервые подумал: «А сколько же ему лет?»…
Он выглядел и на шестьдесят, и на семьдесят, а то и на все восемьдесят. Но когда шутил, лицо его становилось молодым, глаза — яркими, а шутил он почти всегда. Но — будить надо, хотя и было желание дать старику выспаться. Я потряс его за плечо раз, другой — ноль реакции.
— Дядя Ёся, — позвал старого настройщика.
Не реагирует. Позвал еще раз — спит. Меня вдруг осенило. Я усмехнулся и совсем тихо произнес:
— Михал Михалыч из Москвы приехал…
Договорить не успел, еврей тут же вскинулся и затараторил:
— Таки с этой хорошей и надо было начинать подъем! Ты уже имел ум выяснить, привез он наш паек или нет? Столько времени хлеб пекли, сухари сушили. А тушенка? А шоколад? И таки спрашивается, для кого это все осталось? Я не хочу радовать ни коменданта, ни мышей, какие в его общежитии имеют таки курорт благодаря нашим сухарям!
Вову будить было проще, просто пихнул — и все. Тот сначала улыбнулся, потом открыл глаза, потом задал вопрос, ставший уже традиционным для него:
— Что, уже кушать пора?
— Пора, Вова.
Когда оглянулся, дяди Ёси уже в землянке не было.
С Вовой мы вышли буквально через пять минут. Один из летчиков, присутствовавших вчера на концерте, проводил нас в землянку, которую использовали под столовую.
За столами было оживленно. Обсуждали вчерашний и сегодняшний бои.
Вошел генерал Трифонов.
— Сидите, сидите, товарищи, — громко сказал он остальным.
Подсев к нам, спросил:
— А где ваша певица?
Я хотел ответить, что не пришла еще, но Зинаида Ованесовна вплыла в землянку с видом королевы. В принципе, она и есть королева — сцены. Я порой смотрел на нее и думал, как наша прима умудряется, не смотря на оперные габариты, быть такой грациозной?
Зинаида Ованесовна легко опустилась на скамью и, посмотрев прямо в глаза генералу Трифонову, спросила:
— Николай Константинович, что вы можете рассказать мне про моего сына? Есть какие-то новости?
— Есть. Но вот будут ли они для вас хорошими, я не знаю, — ответил генерал. — Ашот Казарян служил в четыреста восемьдесят четвертом полку. Этот полк входил во вторую резервную авиагруппу. Я лично не знал вашего сына, уважаемая Зинаида, сам до Калинского фронта командовал первой резервной группой. Что такое резервная группа, чтобы вы представляли? Это остатки разбитых частей. То есть, сборная группа, которой дают новую технику и бросают в бой. Я кое-что выяснил о вашем сыне, — здесь генерал замолчал, а Зинаида Ованесовна подалась вперед, с нетерпением ожидая новостей. — Вторая авиагруппа действовала в составе Ленинградского авиафронта. Это на север от нас. Новгородская область, север Тверской области, да Бологое — между Ленинградом и Москвой. Слышали наверняка?
