— Бригада сформирована непрофессиональная, то есть не связанная с Всероссийским Театральным Обществом, работа ведется.

— Товарищ политрук, — обратился к человеку с блокнотом Мехлис, — что скажете?

— Отзывы самые положительные, справку я уже предоставил, она в секретариате, — ответил чекист.

— Прекрасно, товарищ Павлов, — кивнул Мехлис. — В чем трудности?

Тут выступил Корзунов:

— Вчера был задержан и доставлен в комендатуру руководитель агитбригады «Огонек» Николай Шестаков. На основании совершенно надуманных обвинений, таких как несогласованный репертуар, жизнь в неприспособленном помещении, и выпечка хлеба в домашних условиях.

— Таки, а что делать? Лева, таки ж ты должен понимать, что голодный артист — это не артист! Даже канарейки голодными не поют! — возмутился Иосиф Самуилович.

— За канареек будем разговаривать после войны, — Лев Захарович махнул рукой в сторону нашего настройщика. — Желательно под биточки из тюлечки на кухне тети Софы.

Лев Захарович поднял трубку и коротко бросил:

— Соедините меня с Щербаковым. — с минуту ожидал соединения, потом заговорил — резко, как, видимо, делал все — разговаривал, двигался, решал вопросы. — Александр Сергеевич? Физкультпривет. Мехлис. Кто у тебя занимается агитбригадами? Понятно… Почему мою агитбригаду «Огонек» прессуют всеми способами? Вплоть до задержания? Не в курсе? А кто должен быть в курсе? Вы понимаете, что немцы в шестидесяти километрах от Москвы, а я занимаюсь такой чепухой? Разгребаю дрязги завистливых бездарностей? Мои люди работают, и работают хорошо. Чтобы больше не отвлекали меня на такие мелочи, скажи пожалуйста своим, кто там у тебя занимается пропагандой, чтобы дали этим людям работать. Если надо, я им индульгенцию выпишу. Как дела на фронте, спрашиваешь? Только что из-под Наро-Фоминска вернулся. Дивизия Лизюкова разворачивается. Думаю, остановят немцев, — и резко добавил:

— Уверен в этом.

И грохнул трубку на телефонный аппарат.

— Это ты нас, Лева, назвал чепухой и мелочью? — подал голос дядя Ёся, очень обиженно и даже с претензией.

— Ёся, я тебя очень уважаю и как человека, и как одессита, — ответил ему Мехлис. — Я думаю, что после победы мы с тобой не раз покушаем тараньку в Одессе, у тети Софы. Но сейчас не делай мне голову. Если немцы войдут в Москву, то мы с тобой будем висеть на соседних фонарях.

— Таки да, — вздохнул Иосиф Самуилович, — всю жизнь вместе, что ж мы, за фонари ссориться начнем?

— С-сссу… — едва не сказал Лев Захарович, но погасил звук. — Ёся, не каркай, а? Сейчас мы с тобой, Ёся, не евреи, мы с тобой коммунисты. Евреями будем после войны. Иди, работай. Все свободны. Вас больше не тронут, — и Мехлис махнул в сторону дверей.

Корзунов доставил нас до госпиталя, где проходил следующий концерт. В этот раз основную нагрузку взяла на себя Зинаида Ованесовна. Она пела:

— Черноглазая казачка, подковала мне коня. Серебром с меня спросила, труд недорого ценя. Как зовут тебя, молодка, а молодка говорит: «Имя ты мое услышишь из-под топота копыт»…

Не знаю, почему Зинаида взяла эту песню со своим колоратурным сопрано, ее лучше исполнять обладателям контральто, но низы у нашей Зины выходили виртуозными. Все-таки она кокетничала, когда говорила, что для больших залов ее голос мал.

Я взял аккордеон, вышел на импровизированную сцену и запел:

— Играй мой баян, скажи всем врагам… — песня довоенная, старая, многие ее знали.

И подпевали. А потом вышел Вова.

— Иду я, морда красная, никого не трогаю. После бани…

И люди смеялась. До слез.

Уже когда уходили меня остановил раненый.

— Братишка, откуда ты знаешь нашу пограничную песню? Про нашу заставу? Я с самого Буга отступаю. Мы держались, сколько можно было держаться. А потом отошли. По приказу отошли. Да нас-то и осталось пятеро. Пока отходили, осталось вообще трое. А до Москвы один я дошел, — он вздохнул и тихо произнес:

— Спасибо, что про нас помните.

Я пожал ему руку, похлопал по плечу и ничего не сказал. Любые слова сейчас были бы фальшивыми.

Душу рвало каждое выступление в госпиталях… Порой казалось, что все, больше не выдержу. Но брал аккордеон и пел — для людей, которые приняли на себя основной удар, для людей, которые кричали: «В атаку!», которые говорили, что враг не пройдет — и враг не прошел.

Словно на контрасте с настоящим, по возвращении в общежитие, мы снова столкнулись с чиновниками. Точнее — с чиновницами. Те две тетки, что приходили с начальничком в каракулевом пирожке, поджидали нас у стола дежурного. И начали сразу лебезить:

— Ну что ж вы так сразу-то? Что ж вы так сразу с руководства зашли? Могли бы на месте решить, поговорили бы с нами по-человечески… — затянула одна из чиновниц.

— Я тоже когда-то артисткой была, в оперетте выступала — ведущей, — подключилась другая.

— От нас-то что надо? — устало спросил я.

— Да вот репертуар надо было согласовать. И зарегистрироваться у нас. Вы вот от какого общества? — вступила в разговор первая.

— Идите на хр… гм… к Корзунову, с ним согласовывайте, — ответил я.

— Нет, ну так нельзя делать! — воскликнула первая. — Нам докладывают, что вы каждый раз поете разные песни и по разному подаете материал. А мы должны точно знать, что вы будете исполнять и в каком порядке. Есть же, в конце концов, утвержденный порядок проведения концертов, есть регламент. Есть, в конце концов, авторы исполняемых произведений. А они задают вопросы.

— Это народное творчество, — ответил я. — Мы собираем фольклор, и претензий у народа нет. Поверьте на слово.

— Хорошо, — включилась вторая тетка. — А мелодии? Где вы их берете?

— Вот здесь! — я хлопнул рукой по груди. — Из сердца.

— А вы член союза композиторов? У меня вот есть справка, что вы закончили только первый курс Московской консерватории, и то не все экзамены сдали за первый курс. Кто вам разрешил, кто дал право писать музыку?.. — все больше входя в раж, требовала чиновница.

— Ёся, я сейчас убью её… — прошептал я.

— Понял, — кивнул Иосиф Самуилович.

Он тут же взял дамочек под локотки и повел к дверям, мурлыкая:

— Ну что ж вы таки не вовремя? Люди устали, люди кушать хотят…

Я поднялся наверх, вошел в нашу комнату и рухнул на кровать — как был, в одежде. Ко мне подошла Зоя.

— Коля, ну что ж ты так расклеился? — тихо спросила она. — Соберись. Поесть надо. Ты не вставай, если сильно устал. Сейчас приготовим и я тебе принесу.

Добрая девочка. Но я ничего не ответил, просто закрыл глаза. Чиновницы меня просто выключили. То ли это какой-то отдельный подвид людей? Им бесполезно объяснять про войну, про страдания, про то, что немцы под Москвой. У них все должно быть под роспись. Да ёлки-палки, кто мне разрешил писать музыку? С одни курсом консерватории? И говорить им, что музыка не требует корочек об образовании, бесполезно.

Я заснул. Крепко, как после работы на огороде, в той моей прошлой жизни, где все было четко, понятно, спокойно. Снилась Валентина. Будто она хлопочет на кухне, готовит новогодний ужин и обращается ко мне с вопросом: «Ваня, а ты свеклу на селедку под шубой натер?»… И горят гирлянды, и по телевизору идет очередной «Огонек», полный пустых певичек и певунов типа Киркорова и иже с ним.

Было ли это вообще?.. Та, другая жизнь?.. За которую сейчас бьются советские люди? Чтобы она была счастливой, правильной и безбедной. Наверное, я слишком стар, потому что все, что было в моей прошлой жизни, взывает отторжение. Даже больше — отвращение. Не за это бьются сейчас сейчас полки и батальоны под Москвой. Просто за то, чтобы выжить.

Уже не знаю. Ничего не знаю и не понимаю…

Проснулся резко, от запаха гречки. Рядом со мной, на краю кровати, сидела Зоя.

— Каша готова. — сказала она. — Коля, поешь. Ты со вчерашнего вечера крошки маковой во рту не держал.

Она смотрела на меня своими васильковыми глазами так заботливо, с такой любовью, что я с трудом подавил желание прижаться к ней и поплакаться — как в жилетку. Сел, взял в руки тарелку. Начал есть. Аппетит, как известно, приходит во время еды. Под конец и сам не заметил, как сметелил кашу. А Зоя все это время сидела рядом и смотрела на меня.