– Вся бригада летит? – уточнил я. – За Капустой и Зайцевым надо заехать.

– Они остаются. Капусте я подписал перевод в МУР, так что он с вами больше не поет, – Виктор Иванович взял газету, обмахнулся ею, как веером, хотя в кабинете совсем не жарко. – А Зайцева пока в госпиталь, пусть сердце подлечит. Ну к Вове, думаю, у НКВД вопросов не будет. У Главреперткома тем более. Все, идите, и, – он погрозил мне пальцем, ну прямо как строгий отец, – чтобы без фокусов, Коля, без фокусов!

Я усмехнулся – какие уж тут фокусы?

Михалыч домчал нас до Большого театра, что говорится, с ветерком.

– Теперь все быстро решает дядя Ёся, – сказал настройщик и первым пошел по коридорам, точно зная дорогу до швейной мастерской. Толкнул неприметную дверь и мы попали в настоящее швейное царство. Только вот шили здесь, в основном, военную форму для фронтовых агитбригад.

– Софочка, дорогая моя, рад тебя видеть! – воскликнул Иосиф Самуилович, кинувшись к дородной брюнетке с толстой косой, короной лежавшей на её голове. – Тебе уже поступило распоряжение сделать платье, достойное нашей примы.

«Софочка» возрастом была, пожалуй, постарше дяди Ёси лет на двадцать. Она надела очки, оглядела Зинаиду Ованесовну, потом обошла вокруг неё.

– Иосиф, думаю, мерки снимать не надо, сейчас подберем готовое, – она глянула на женщин, которых за швейными машинками и гладильными досками было больше сотни и, заметив кого‑то в правом углу комнаты, махнув рукой,

крикнула:

– Анна Константиновна, подойдите!

Сухонькая старушка, похожая на маленькую птичку, появилась откуда‑то из‑за наших спин.

– Слушаю вас, Софья Алексеевна, – сказала она и замерла, в ожидании распоряжений.

– Сходите, подберите пару‑тройку концертных платьев для выступления, – и она жестом королевы отпустила их. – А вы, молодые люди, – обратилась она к нам с дядей Ёсей, – имеете счастье побыть грузчиками. Пройдемте!

Следующие полчаса мы таскали в автобус коробки и тюки. Михалыч тоже присоединился к нам.

– Что в них? – спросил я, когда шофер остановился перекурить.

– Подарки женщинам, которые обороняют Севастополь, – ответил он, попыхивая «Казбеком».

– На самолет не опоздаем? – забеспокоился Иосиф Самуилович.

– Нет, – ответил ему Михал Михалыч, – без этого, – он кивнул на забитый «подарками» салон автобуса, – не полетят.

– Михалыч, ты за Вовой там присмотри, – попросил нашего водителя. – Что‑то не спокойно. Первый раз одного оставляем.

– Да что с ним случится? Попрошу Василия Егоровича занять его чем‑нибудь, чтобы сильно не скучал, не переживай, – успокоил он меня.

Наконец, Зинаида Ованесовна вышла из здания театра. Она держала в руках вешалку, на которой висело концертное платье, заботливо упакованное в чехол.

На аэродроме разгрузились быстро, нам помогли бойцы аэродромной службы. Когда уже самолет был в воздухе, Иосиф Самуилович задумчиво произнес:

– Ума не приложу, что делать с этим нехорошим человеком Нагибиным., – я невольно прыснул, вспомнив момент гениальной комедии: «Нехороший человек – редиска», но дядя Ёся принял мой смешок на свой счет. – Ничего смешного я не сказал! – воскликнул он с обидой. – Подлецы никогда не выходят на честную драку, они бьют в спину. И ведь просто так его, как болячку, не сковырнешь – слишком уж он закрыт со всех сторон родней своей супруги. Валентин Фердинандович, тесть Нагибина, слишком близок к Сталину, и страшно подумать – целый лауреат Сталинской премии! Мне рассказывали, что как‑то к нему приехали люди в штатском посреди ночи, велели ничего из вещей с собой не брать и следовать за ними. Валентин Фердинандович простился с семьей и поехал. А его привезли на заседание Политбюро и попросили прочитать лекцию по логике. Что ты хочешь, Коля, Асмус – любимый философ Иосифа Виссарионовича. И с Молотовым он очень дружен, как я имею знать, помогает семье Асмуса решать житейские вопросы. Но я подумаю, я крепко подумаю…

И он замолчал на все время полета. Пока летели, я предложил Зинаиде Ованесовне выучить еще одну песню. Так, работая, мы и не заметили, как наш двухмоторный «Дуглас» пошел на посадку.

– Что, уже? – пробормотал Иосиф Самуилович. – Севастополь?

– Нет, – ответил ему тыловик, главный по снабжению, из‑за которого, в общем‑то, и был организован этот полет, – промежуточная посадка в Краснодаре, аэропорт «Кореновская». Дальше над морем лететь придется, а там немцы полностью господствуют, на мессера наткнуться – как два пальца… – и он замолчал, глядя в квадратный иллюминатор.

Я вышел размяться. После московского мокрого снежка, который то сыпался с неба, то сменялся дождем, теплая южная ночь показалась мне совсем мирной – пока не услышал разговор пилота с кем‑то из аэропортовского начальства:

– Не надо истребителей в сопровождение! Не надо. Сказал! Долечу, не в первый раз. Что зря шум поднимать?..

Так‑то, как я помню по своей прошлой жизни, в двадцать шестом году на самолете того времени, до Севастополя лететь бы часа два, но наш полет занял все шесть. За это время мы с Зинаидой Ованесовной выучили песню. Когда она спела под аккомпанемент аккордеона, снабженец захлопал в ладоши.

– От души, – сказал он. – Песня прямо на сердце легла. А уж как вы поете хорошо, так и слов нет, чтобы похвалить!

Наша прима кивнула в ответ, принимая благодарность случайного слушателя с видом королевы.

– Вы сейчас держитесь крепче, – сказал штурман, выглянув из кабины. – Пойдем очень низко над морем. Там ремни есть, пристегнитесь обязательно. Как болтанку переносите? – спросил он, почему‑то глядя именно на меня.

– С вестибулярным аппаратом все в порядке, – успокоил его.

– Что‑то не нравится мне твоя бледность, парень, – с сомнением произнес штурман.

– Так‑то я по жизни бледнолицый, – я попытался пошутить. – Кожа тонкая, почти прозрачная, веснушки вон круглый год просвечивают.

– Ну смотри, бледнолицый друг мой, – улыбнулся штурман. – Если что, там сбоку сидений бумажные пакеты есть.

– Это хорошо, – вскинулся снабженец и тут же зашуршал бумагой, расправляя пакет. – Я болтанку вообще не переношу, в прошлый раз летел, да сдуру поел перед полетом. Думал, желудок наизнанку вывернется.

Предупредил нас штурман вовремя. Не успел он скрыться в кабине самолета, а мы только пристегнули ремни, как самолет резко набрал высоту, а потом будто упал в яму – так же неожиданно, резко. Снабженец прижал ко рту пакет, но тут же убрал его. Дышал он часто и глубоко. Я со своего места видел, что с него буквально ручьем льется пот.

– Боюсь летать, – признался он. – А куда денешься, с моей‑то работой?

И снова уткнулся в пакет.

Дальше самолет менял высоту, кренился, видимо, летел на бреющем полете. Один раз в иллюминатор я увидел море – совсем близко. Как‑то, еще когда жил первой жизнью, я сдуру покатался на американских горках. Этот полет напоминал о том опыте – практически то же самое, вверх резко и быстро, потом обвал вниз, и так несколько раз. Дальше вроде бы самолет пошел спокойно. На подходе к Крыму резко набрали высоту и сразу пошли на посадку. Самолет остановился почти на краю скалы.

– Аэродром «Херсонский маяк», – сообщил штурман. – Как себя чувствуете? – он посмотрел на снабженца, сидящего с зеленым лицом. – Сочувствую, – сказал он, – но по‑другому нельзя было.

Тут же бригада бойцов аэродромной команды подбежали, развернули самолет и закатили его в укрытие. Действовали слаженно, быстро. И почти сразу же раздался режущий уши звук заходящего на цель немецкого пикировщика. Глухо заухали зенитки, где‑то в отдалении послышались звуки взрывов. Самолет разгрузили быстро, пять минут – и все тюки в кузове полуторки.

– С прибытием, товарищи! – поприветствовал нас начальник аэродрома. – В этот раз удачно долетели и прямо во – время сели, – он пожал руку пилотам и штурману. – Когда назад? – тут же поинтересовался он.

– Вот как пассажиры дела тут закончат, так сразу и вылетаем, – ответил первый пилот. – Вадим Саныч, мы в город не пойдем, у тебя здесь есть где упасть? Третьи сутки без сна.