Я встал и начал бодро разминаться. Хватит валяться, у меня сегодня будет очень деятельное воскресенье.

За шкафом в углу что-то шевельнулось. Я обернулся.

Кузьмич лежал там же, где и вчера — маленький, съёжившийся. Свёрток от бабки Сычихи темнел рядом нетронутый.

— Кузьмич, — позвал я негромко.

Ничего. Только дыхание — с тем же тихим присвистом, что и ночью. Живой. Просто не откликается.

Я поставил греться электрический чайник. Натянул свитер и сел на табурет у окна.

Мастерская была закрыта на тридцать рабочих дней. Даже если я докажу, что кругом прав, тянуть с разбирательством в МИББ будут до последнего. Знают, гады, что долг не уменьшится сам. Месяц простоя мастерской им очень даже на руку.

Да и не факт, что я сумею отбиться.

Пашка, конечно, хороший юрист, но даже хорошим юристам нужно время и свидетели. А свидетелей у меня кот наплакал: Лариса Николаевна может отказаться от своих слов, а на видео, даже если рассматривать его как доказательство, видна куртка старого образца, но не лицо.

Налил чаю. Есть не хотелось совершенно. Да и чаю тоже, откровенно говоря, не хотелось.

Я смотрел на кружку с чаем и думал о Морозникове.

Лена говорила, что он почти не выходит из дома уже три дня. Именно три дня назад мне и подкинули порошок.

Заболел он, что ли, отравившись собственным ядом?

Я отодвинул кружку и достал из ящика верстака дедов компас — тот самый, с кристаллической стрелкой, что взял с запретной полки.

В подвале компас указал на записную книжку деда, где я нашёл инициалы В. Б. М. Может, укажет и на самого Морозникова?

Если не укажет — просто посмотрю Морозникову в глаза. Посмотрю и пойму: он был у меня мастерской или не он?

Злость была холодная, рабочая.

Я вылил чай в раковину и сполоснул чашку, оделся, сунул компас во внутренний карман куртки, амулет — туда же. Подошёл к углу за шкафом.

— Кузьмич, я к Морозникову. Скоро вернусь.

Домовой только вздохнул.

Я застегнул куртку. Но не успел сделать и шаг, как в дверь постучали. Кого это принесло в воскресенье с утра к закрытой мастерской?

Открыл.

На пороге стояла Баба Нюра с чайником под мышкой и узелком в руке.

— Чайник барахлит, — сказала она немного смущённо. — Не выключается.

— Баба Нюра, у меня лицензия приостановлена. Я не могу официально…

— А ты неофициально посмотри, — перебила она. — По-соседски. Свои же люди.

Баба Нюра переступила порог и поставила чайник на верстак.

— Ты, Лёша, не сердись, — сказала она. — Но там за мной уже очередь заняли.

Я выглянул на улицу.

На крыльце и правда стояли двое. Зинаида — соседка с пятого этажа, что жаловалась на вытяжку, и полузнакомый парень.

Зинаида держала вытяжной блок обеими руками, прижав к животу, как ребёнка. У парня в руках был планшет с треснутой рунной зарядной пластиной и пластиковый пакет.

Я распахнул дверь, и они вошли.

Молодой парень — я видел его в нашем дворе, его, кажется, звали Стасом — положил планшет на ближайший свободный стул. Зинаида поставила вытяжку прямо на пол.

Баба Нюра тем временем развязала свой узелок и водрузила на верстак банку варенья.

— Крыжовенное с грецким орехом, — пояснила она. — Ты такого поди ни разу не ел. — Она помолчала и добавила: — Нам, Лёша, не нужен ихний бездушный сервис. Нам нужен свой, домашний.

Я стоял посреди мастерской и не знал, что сказать.

Это было странное ощущение. За последние двое суток я всегда знал, что сказать: юристу, Лене, Виктору Палычу, себе. В особенности себе, потому что внутренний голос работал без остановки. А тут горло сделалось тесным, и слова не шли.

Стас достал из пакета кулёк с пирожками. Запахло жареным луком и мясом.

— Мать напекла. Сказала: отнеси нашему мастеру.

Я молча принял пирожки.

Потом в дверь постучали ещё раз и вошли двое — мужчина с радиатором и пожилая женщина, которую я видел, но не знал по имени. Женщина ничего не принесла на ремонт, просто встала у стены и сложила на груди руки.

Мастерская наполнилась запахом пирожков и людского тепла. Никто не суетился, не требовал, не говорил лишнего. Люди просто пришли меня поддержать, как умели.

Дверь снова открылась, и вошёл Виктор Палыч.

Он кивнул Зинаиде и бабе Нюре. Подошёл ко мне, пожал руку и уселся на табуретку у верстака, мол, и я с вами

И вот тогда из угла за шкафом раздался слабый скрип. Едва слышный, как половица под осторожной ногой.

Потом потянуло сквозняком: Кузьмич нюхал воздух.

В мастерской витал запах пирожков, запах людей, запах живого дома, в котором не пусто.

Я положил пирожок на блюдечко и поставил его поближе к углу Кузьмича.

Пусть выздоравливает. Чужак в овечьей шкуре у нас побывал только один, а друзей пришла целая толпа. А значит, дом, который всем нужен, просто не может болеть.

Соседи расходились чинно, без суеты.

Мужчина с радиатором сказал, что зайдёт после, когда всё устроится. Пожилая женщина — я так и не узнал её имени — обернулась в дверях и произнесла что-то вроде «держитесь там». Стас неловко потоптался в дверях, тоже собираясь что-то сказать, но потом молча похлопал меня по плечу.

Я закрыл дверь на засов.

Постоял в тишине. В мастерской пахло пирожками и живым духом — магией оживающего дома.

Кузьмич завозился, выбирался с кряхтением. Добрёл до верстака, взобрался на него и уселся рядом с банкой варенья.

— Слышишь, как дом оживает? — спросил я.

Он повёл носом.

Я достал из кармана компас. Стрелка качнулась, когда я взял его в руку, указала на дверь и замерла.

— Если компас указал мне на имя, — произнёс я вслух, не столько Кузьмичу, сколько себе, — может, укажет и на человека?

Кузьмич посмотрел на компас. Потом на меня. В его взгляде было сомнение, но он промолчал, а молчание у домовых — знак согласия.

За спиной скрипнула табуретка, и я чуть не подскочил.

Обернулся — а это баба Нюра. Оказалось, что она-то никуда не ушла. Так и сидела себе на табуретке!

— Анна Петровна, — сказал я, думая, что от таких сюрпризов можно начать заикаться, — как хорошо, что вы всё ещё здесь!

— Да вот не хотелось при всех говорить, — заявила она. — Я ведь, Лёша, тебя обманула. Мужчина в тёмной куртке со светлым знаком на спине — я же его уже видела раньше, но не припомню, где. Не из нашего он района, это я тебе правильно обсказала. Но и не вовсе чужой. Может, с ремонтом к нам приходил или проверить чего? Я ведь старая. Сначала вроде бы не узнала, а потом вспомнила. Не сердишься?

Я помотал головой.

Попросил бабу Нюру позвонить, если что-то ещё вспомнит, и она ушла. Ну и я тоже стал одеваться.

Адрес в память впечатался прочно: Морозников. Заречная, семь, квартира четырнадцать.

Посмотрел на Кузьмича.

— Буду к вечеру.

Он фыркнул. Что, в переводе с домовьего, означало «иди уже», и потянулся к блюдечку с пирожком.

Я не стал ему мешать. Пусть хоть весь кулёк слопает, лишь бы не болел.

Зареченск в декабре — это не снег и мороз. Это серость, морось, которая не решается стать дождём, пасмурное небо, мокрые тротуары.

Я решительно шёл по Садовой в сторону Заречной: руки в карманах, компас и медальон — как оружие. Морось оседала на воротнике.

До Заречной было минут десять пешком — я знал этот маршрут с детства. До аптечного киоска, мимо булочной, через пустырь.

На пустыре стоял рекламный щит — «МагСервис Плюс: Ваш дом под надёжной защитой». Неужели и пустырь решили застроить?

На перекрёстке Садовой и Речного переулка я достал компас.

Стрелка вздрогнула, как только я открыл ладонь. Отклонилась вправо, в сторону Заречной. Похоже, что я иду в правильном направлении. Там он, вредитель.

Я повертел компасом. Стрелка всякий раз отклонялась вправо.

Нет, я не был уверен на все сто, что она указывает на дом Морозникова потому, что порошок подбросил именно он. Но нам всё равно надо было поговорить.