Парень поднял на меня взгляд.

— Ну как?

Я снял куртку, повесил на крючок. Подошёл к верстаку.

— Баба Нюра видела какого-то подозрительного человека. Коротко стриженный, непонятного возраста, светлый логотип на синей куртке. Явно рабочая какая-то одежда. Шёл со стороны мастерской и постоянно оглядывался.

Денис отложил паяльник.

— Значит, это не Семён Аркадьевич, — сказал он. — Семён Аркадьевич одевается иначе.

— Не он, — согласился я. — Тем более, что Семён Аркадьевич в это время был в мастерской.

Мысли не прекращали крутиться у меня в голове.

Тот, кто подбросил порошок, знал, что в мастерской стоит пороговый знак с золотым слоем. Знал, как он работает, что видит и что пропускает.

Знал он и о Семёне Аркадьевиче. Знал достаточно, чтобы воспользоваться его поставкой как прикрытием.

Какая умная подстава. Расчётливая. И работу-то мою как хорошо знает.

— А что, если это Виталий Борисович? — предположил Денис. — На него один раз надавили, и он прогнулся. Могли надавить ещё раз, чтобы подкинул вам порошок. У него-то на складе такой порошок имеется.

— Да думал я про него. Но доказательств-то никаких нет, кроме того, что он бывал у отца в мастерской. Ну приду я к нему и о чём спрошу? Не он ли подкинул нам порошок?

Кузьмич в углу пошевелился и закашлялся.

Я встал, налил молока в блюдце, прошептал наговор и поставил молоко поближе к домовому.

Денис снова взял паяльник и принялся за работу, и я тоже присоединился к нему.

Заказов было много. Люди не виноваты, что у нас такое случилось. Им важно вовремя получить отремонтированную вещь.

Руки работали, а мысли про Виталия Борисовича не отпускали. И про то, что мозаика вчерашнего дня собрана не вся, не хватает какого-то кусочка.

Когда Денис ушёл, я закрыл мастерскую, взял дедов диагностический амулет, надел на шею, включил фонарь и пошёл в подвал.

Кузьмича звать с собой не стал, пусть отдыхает.

Фонарь давал достаточно света, чтобы хорошо разглядеть все три ряда полок и составленные на них предметы. Дед был человеком аккуратным, наверное, я в него.

Я снял амулет с шеи и подержал в ладони.

Руны затеплились, как угли под золой. Потоки маны обозначились тонкими струйками: вдоль стены, по стеллажу, вокруг незавершённых артефактов. Всё было спокойно. Мана текла ровно, без завихрений, без тревоги. Старые вещи давно нашли своё равновесие и не собирались его нарушать.

Как мне разбудить спящие артефакты? Что из подвала может помочь обвинить или оправдать Виталия Борисовича?

Вдруг на верхней полке мне померещилось какое-то шевеление.

Компас! Он лежал почти у края. Мутно-зелёная стрелка была неподвижной, когда я вошёл, но теперь она дрогнула!

Взял компас в руку и снова подумал о Виталии Борисовиче.

Компас был холодный, почти ледяной, но тут же согрелся. Стрелка оживилась и начала медленно вращаться, как игла, которая ищет север.

Я крутил компас секунд двадцать пока не понял: он явно на что-то указывает. И это «что-то» лежит на нижней полке.

Присел перед нижней полкой, и стрелка двинулась уверенней.

Там, под свёртком промасленной ткани, лежала… записная книжка! Небольшая, в картонной обложке, потёртой на углах.

Я положил компас и взял её в руки. Открыл.

Почерк был дедов. Схемы, пометки, имена…

Дед писал убористо, но разборчиво. Страница за страницей — расходники, клиенты, детали ремонтов. Я листал медленно, раздумывая, на что же указал компас?

Знакомое имя я нашёл в середине книжки. Вернее, только инициалы: «В. Б. М.»

А рядом, мелко и торопливо: «Надёжный был, пока не пришли к нему».

Я перелистнул ещё несколько страниц, но больше ничего важного не было.

Встал, выпрямился, потёр поясницу.

Вот, значит, как. Значит, дед тоже работал с Виталием Борисовичем? Тоже потерял его как поставщика? При тех же обстоятельствах — «пришли к нему», и он перестал быть своим?

Потом отец. Теперь вот я?

Три поколения. Один человек. Одна схема.

Я с удивлением понял, что спокоен и холоден, как дедов компас.

Утром злость была, но сейчас во мне обосновалось что-то другое: спокойное и сосредоточенное.

Виталий Борисович Морозников — не просто случайный трус. Либо он был частью этой системы с самого начала, либо его держали на крючке так долго, что он давно уже перестал различать, где его воля, а где чужая.

Я сунул записную книжку в карман. Возьму наверх. Здесь в темноте ей больше незачем лежать.

Посмотрел на компас: он успокоился, стрелка больше не двигалась.

— Ладно, — сказал я тихо. — Разберёмся и с этим.

И компас тоже забрал.

Выбравшись из подвала, я положил записную книжку на верстак. Амулет деда и компас оставил пока в кармане.

Из угла донёсся кашель, но короткий и без хрипа. Кузьмич сонно заворочался. После наговора ему явно стало лучше.

— Спи, — сказал я в сторону угла.

Домовой что-то проворчал невнятное, и я решил считать это согласием.

Налил себе остывшего чая, сел на табурет у верстака. За окном совсем стемнело, и я, кажется, стал задрёмывать сидя.

Стук в дверь расслышал не сразу.

Открыл. На пороге стояла Лена — в куртке, застёгнутой до подбородка, с термосом в одной руке и контейнером в другой. Щёки её порозовели от холода.

— Ты сегодня не ел, — сказала она вместо здравствуй. — Вот, возьми.

Термос и контейнер она протянула так буднично, словно уже привыкла меня подкармливать по вечерам.

Я посторонился.

— Заходи.

Она зашла, огляделась по-хозяйски: беспорядок рабочий, пол метёный. Взгляд зацепился за верстак, за записную книжку в картонной обложке.

— Чья это? — спросила Лена. — Выглядит старинной.

Я ответил не сразу, сначала поставил контейнер и термос на подоконник.

— Дедова. Нашёл в подвале.

— И что там?

Я взял книжку, открыл на той странице, где были инициалы.

— С этим человеком дед работал как с поставщиком. Потом написал рядом: «надёжный был, пока не пришли к нему». — Я закрыл книжку. — Думаю, что этот же человек разорвал потом контракт с отцом и со мной.

В углу снова кашлянул Кузьмич.

— Виталий Борисович Морозников? — расшифровала инициалы Лена.

— А ты его тоже знаешь?

— Он поставлял компоненты моей бабушке. — Лена говорила ровно, но в голосе была настороженность. — Хороший был поставщик, честный. А потом вдруг сказал бабушке, что на него давят сверху, и он вынужден прекратить поставки. Она тогда здорово расстроилась, они лет пятнадцать вместе работали.

Я покивал: значит, и бабушка Лены тоже.

Сколько ещё таких же историй существует в городе, про которые я просто не знаю? Сколько людей получили тот же разрыв контракта, ту же формулировку про «давление сверху»?

Но это всё равно не давало мне права обвинять Виталия Борисовича. Ну да, он трус. Но ведь это не значит, что он подбросил пакет.

— Хорошо бы поговорить с ним, вызвать на откровенность, — сказал я. — Но у меня есть только адрес склада.

— Он живёт на Заречной. — Лена задумалась. — Я не помню дом, но могу спросить у знакомой на рынке, она живёт в той же стороне города. Я всё равно завтра на рынке буду. Мне это несложно.

Я накрыл записную книжку ладонью.

— Узнай. Только не в лоб спрашивай. Придумай какой-нибудь рабочий предлог.

— Понимаю, — кивнула Лена. — Я найду как спросить, если ты поешь наконец.

Я открыл контейнер. Гречка с котлеткой, ещё горячая. Запах был обалденный, и я понял, что могу съесть всё, даже вместе с контейнером.

— Шпашибо, — сказал я с набитым ртом. — Я и правда как-то шабыл. Навалилось фсё…

— Ешь, — ответила она и улыбнулась.

Когда Лена ушла, я налил Кузьмичу ещё молока. Наговор произнёс тихо, почти себе под нос, так, как дед делал.

Кузьмич выбрался из своего угла, потянулся к молоку.