Дочери уже ждали родителей. Флора, старшая, помогала матери разливать по чашам разбавленное вино. Она двигалась спокойно и неторопливо, с той уверенностью, которая появляется у женщины, давно привыкшей вести хозяйство. Сабина сидела рядом и старательно расправляла складки своей столы, будто ожидала гостей, хотя никто не приезжал на виллу уже несколько месяцев. Летиция задумчиво водила пальцем по краю оловянной чаши, вслушиваясь в ее тихий звон. Самая младшая, Цезония, тайком от матери кормила хлебными крошками дрозда, прыгавшего по полу возле лож.

— Опять балуешь его? — без укора спросила Евдоксия.

Птица вспорхнула на балку под потолком, а пятилетняя Цезония поспешно спрятала руки за спину.

— Совсем немножко, мамочка.

— Немножко каждый день, — улыбнулась Флора. — Скоро он станет толще нашего повара.

— Это невозможно, — проворчал Руфин, устраиваясь на среднем ложе. — Наш повар способен растолстеть даже от запаха чечевицы.

— Я должен все попробовать, господин, — старик Апиций прекрасно слышал хозяина.

Девушки прыснули со смеху. Раб поставил на стол большой глиняный судок с чечевичной похлебкой. Следом появился козий сыр, маслины, миска с вареной репой, сушеные смоквы и круглый хлеб с румяной коркой. Последней на стол поставили жареную козлятину.

Некоторое время ели молча. Было слышно лишь, как звенят ложки о глиняные миски. За окнами перекликались птицы, а из сада тянуло запахом сырой земли и лавра.

— Флора, дочь моя, — с непроницаемым лицом произнесла Евдоксия. — Тебе уже семнадцать. Отец решил выдать тебя замуж. И супруг подходящий нашелся. Он пекарь.

— Он богат? — девушка даже в лице не изменилась. Она смахнула упавший на щеку локон цвета воронова крыла и чинно макнула хлеб в мясную подливу. — Если да, то я согласна.

— Не удалась твоя шутка, дорогая, — хмыкнул сенатор.

— Не смешно! — из глаз девушки брызнули слезы. — Мне уже семнадцать! Восемнадцать через полгода! Я согласна пойти хоть за купца, если у него будет много денег. Я устала от вечной бедности. Надоело слушать про древность рода и предков-консулов. Мы в гости не ходим, и сами никого не зовем! Мы даже на праздники в Капую не ездим. А Рим? Когда мы были в Риме? Над нами смеются за спиной! Мы состаримся и умрем в этой проклятой деревне!

И рыдающая девушка выскочила из триклиния, не обращая внимания на возмущенные взгляды родителей. Остальные дочери опустили глаза вниз. Сабина всхлипнула, ее тоже это ждет совсем скоро. Ей пятнадцать. Даже крошка Цезония, тайком кормившая дрозда, понимала, что старшая сестра права. Имя Меммиев — само по себе приданое, но тогда можно забыть про мужа-сенатора. Богатый чиновник или трибун, те, кого в Риме называют homines novi, новые люди, — вот их удел. Невероятное унижение для древнего рода.

Сенатор отставил в сторону кубок. Он потерял интерес к еде. Он долго смотрел на Нептуна, насмешливо взирающего на него единственным глазом, а потом повернулся к жене.

— Гай Меммий торгует нашим зерном, — сказал Руфин. — Он станет моим прокуратором. Он клиент рода, и не откажется исполнить свой долг. Великие боги! Когда-то нашими прокураторами были всадники, а теперь потомок раба…

'Флавий Меммий Руфин Марку, сыну Тита, пекарю Субуры.

Письмо твое получено и прочитано. Похвально, что человек твоего состояния предпочитает искать выгоду трудом, а не пустыми жалобами. Желание восстановить пришедший в запустение дом свидетельствует скорее о благоразумии, нежели о дерзости, а потому не заслуживает порицания.

Впрочем, имущество моего дома не составляет предмета торга посредством писем. Подобные дела испокон веков рассматриваются людьми, которым они поручены. Посему я дозволяю моему прокуратору выслушать твои предложения и обсудить условия, которые он найдет достойными представления мне. Если окажется, что восстановление дома действительно может быть совершено без ущерба для моего имущества и без умаления прав моего семейства, я не стану препятствовать заключению надлежащего соглашения.

Разумеется, ты понимаешь, что ни понесенные расходы, ни сам труд не могут сами по себе служить основанием для каких-либо притязаний на принадлежащую мне собственность. Все, что касается возможного участия в правах на означенный дом, может быть определено лишь по моему соизволению и только после того, как мой прокуратор представит мне свое заключение.

Посему явись к моему прокуратору в день, который он назначит, и изложи ему свои намерения. Если они окажутся полезными моему дому, ты найдешь во мне человека более склонного вознаграждать усердие, нежели поощрять праздные речи.

Будь здоров. Да сопутствует тебе благополучие.

Флавий Меммий Руфин'.

Марк перевел взгляд на купца-фрументария, стоявшего перед ним. Это он привез письмо из Капуи.

— Меня зовут Гай Меммий, — сказал невысокий, с выпуклым животиком купец. — Моя семья клиенты рода Меммиев. Патрон назначил меня своим прокуратором. Показывай, который из домов славнейшего сенатора тебе приглянулся.

— Их у него не один? — удивился Марк. — Буду знать. Пойдем, почтенный, я покажу тебе руины. Это совсем рядом.

Они поднялись вверх по улице, и Марк приглашающе повел рукой. Купец брезгливо переступил через кучи мусора, заросшие сорной травой, опасливо вошел под арки первого этажа и поднял голову вверх. Куски сгнивших балок, торчащих из стен, вызвали у него страх, и он снова отступил под защиту каменного свода.

— Ну и на кой-тебе понадобились эти развалины, парень? — недоуменно спросил он. — В Риме есть дома и поцелее.

— Мне нравится этот, — усмехнулся Марк. — Итак, почтенный. У меня для славнейшего сенатора два предложения на выбор. Я могу восстановить этот дом своими силами, и за это возьму половину. Или же я выкуплю его в рассрочку на десять лет. Двадцать солидов в год. Пусть твой господин выберет то, что ему нравится больше! Я покорно приму его решение.

В четвертый день до июльских нон, в год консульства Монаксия и Плинты. (4 июля 419 года н. э.)

Город волновался, как зимнее море. Только в этот раз в руках людей не было ножей и палок. На лицах горожан — неподдельная радость. Такая, что незнакомые люди обнимались и плакали от восторга.

— Чего орут, отец? — Марк высунулся из лавки, встречая Тита, шедшего с форумов. Он прикупил свинины для пирогов.

— Августа Плацидия два дня назад наследника родила! Будет защитник у империи!

Тит сиял, как новенькая силиква. Он едва не пританцовывал от радости. И впрямь. У императора Гонория сыновей нет, так хоть его сестра родила мальчика. Самого патриция Констанция сын, полководца великого. Счастье-то какое!

— Как назвали? — спросил Марк, который, к стыду своему, историю Рима знал весьма поверхностно. Ему родная страна куда интересней была.

— Флавий Плацид Валентиниан, — ответил Тит. — Так благородное дитя назвали.

— А ведь я тебя знаю, мальчик. — Марк побледнел и опустился на скамью. — Валентиниан третий! Это ты Рим похоронишь. Убьешь Аэция, а потом придут вандалы. Ты вроде бы жену какого-то сенатора изнасиловал, а тот устроил интригу… Нет, не помню какой сенатор, хоть режь. Ох-ох-ох. Вот это радость квиритам привалила.

— Ты чего такой хмурый? — Тит обиженно посмотрел на сына.

— Да вот думаю, сколько с нас сдерут, чтобы это рождение отметить, — мрачно ответил Марк, и Тит сел рядом.

— Ну вот, — недовольно сказал он. — Взял и всё настроение испортил. А зачем? Я бы завтра об этом подумал и расстроился. А сегодня выпил бы с соседями, песни попел. Эх!

Тит махнул рукой и пошел в склад. Там он громко считал мешки, перемежая счет отборной бранью. Ему было из-за чего печалиться. Пару сотен хлебов выставят в виде сбора. Тут и думать нечего! Когда императоры празднуют, пекари плачут.

Это чего получается? — думал Марк. Валентиниан ребенком стал императором. Это я точно помню. И погиб довольно молодым, раз насиловать мог. И что это значит? Это значит, что Гонорий довольно скоро умрет. Мелочь, а приятно. Император из него, как из дерьма пуля. Кукла на троне. Непобедимый август, ага! Провинции одна за другой отваливаются. Земли комиты и трибуны держат. Они порой даже не знают, как солдат прокормить. Свое же население грабят. Тьфу!