— Да что в нем такого? — не выдержала Евдоксия, глядя на юношу, крестившегося перед образами (3). — Он же мальчишка-пекарь! Просто ушлый проходимец из Субуры.

— Не совсем так, госпожа, — покачал головой пресвитер. — Господь наградил его добрым сердцем и острым умом. Люди уважают его. И я его уважаю. Это евангелие я отдаю ему, а не вам. Не желаете отстоять службу, высокородная матрона? Послушайте проповедь.

— Пожалуй, — нехотя согласилась Евдоксия, которая не могла отказать жрецу нового бога, захватившего Рим. Это было бы по меньшей мере невежливо.

— Любезный Марк! — повернулась она к подошедшему пекарю. — Мы сможем украсить эту книгу серебряным окладом? У меня есть простая чаша. Ее можно переплавить.

— Конечно, госпожа, — улыбнулся Марк. — Устроим. Обошьем серебряным листом, выбьем на нем святых и даже надпись сделаем: благородному юноше Флавию Плациду Валентиниану от Меммия Руфина, славнейшего мужа. Будущий август откроет священную книгу и вспомнит ваш род. И, поверьте, такое евангелие станет последним, с чем он расстанется. Все эти золотые блюда и чаши просто переведут на монету, когда нечем будет платить солдатам.

— Мама, — шепнула Сабина, когда Марк отошел подальше. — Давай возьмем его в Равенну. Я начинаю верить, что у него получится устроить прием августы Галлы. Он такой… необычный.

— Все это выглядит безумно, доченька, — процедила растерянная Валерий Евдоксия. — Пусть идет. Мы ведь все равно ничего не теряем. Попросить о помощи родственничков я всегда успею. Знала бы ты, как мне этого не хочется…

1 Кодексами называли книги современного формата, с прошитыми листами и деревянными обложками, обтянутыми кожей. Они в описываемое время уже существовали. Книги с иллюстрациями тоже появились, но стоили невероятно дорого.

2 Moriar, si… — «пусть я умру, если…». Зафиксированное в текстах римское самопроклятие. Аналог русского «чтоб мне пусто было» или «провалиться мне на этом месте».

3 В это время еще не было канонических икон. Священные образа служили скорее иллюстрациями к сценам из Священного Писания. Строгие каноны иконописи появились позже.

В Равенне они оказались уже к концу лета. Благородные дамы тряслись в своем возке, запряженном четверкой мулов, и непрерывно болтали. Марк шагал рядом, пытаясь развлечь их игрой на пандуре. Сблизиться с вожделенной Сабиной хоть на волос у него не вышло. Их отделяла непреодолимая стена. И если между ним и Флорой эта стена была ледяной, то между ним и Сабиной — скорее сложенной из дикого камня. Теплого, приятного на ощупь, но совершенно неприступного. Марк даже загрустил, понимая, сколько времени потратил напрасно.

Это все воздержание, тосковал он. Правильно отец говорил. Надо было девку почище найти и излить посильно. В прямом смысле… И чего я за ней увязался? Сенаторы и пекари — это два разных мира. Они не пересекаются и, уж тем более, не скрещиваются. Он знал это и раньше. Дурак.

Ну и ладно, подумал он, глядя на приближающиеся стены Равенны. Лишь бы Аэций был на месте. И лишь бы у него всё было хорошо. Иначе вся эта затея провалится.

Германцы у ворот махнули рукой — сенаторский возок досмотру не подлежал. Лишь окинули неприветливым взглядом и отвернулись. Марк даже позавидовал. Хорошо быть сенатором.

— Хорошо быть богатым сенатором, — поправил он себя. — А не такими… На грош амуниции, на рубль амбиции. Интересно, они мне хотя бы спасибо скажут? А то меня терзают смутные сомнения.

На диво чистый и зажиточный городок в один миг очаровал девушек. Они крутили головами, едва не падая из возка, да и вообще вели себя так, что мать даже сделала им замечание.

— Дочери мои! Сохраняйте достоинство. Вы похожи на деревенщину.

— Да мы и есть деревенщина, мама, — послышался ядовитый ответ Флоры. — Нищая и глупая деревенщина. Простой пекарь из Субуры находит за нас подарок августе. И он же берется провести нас к ней. Нет, матушка, наше место на отцовской вилле. Нам с Сабиной, определенно, пора пасти коз.

А ничего, что я здесь? — хотел было сказать Марк, но, подумав, решил не говорить. С каждым днем эта семейка нравилась ему все меньше. Хорошо хоть договор заверен печатью сенатора Меммия Руфина, а его копия сдана в городской архив. Так и хотелось послать их подальше.

— Спросите у прохожих, где дом Валерия Альбина, — велела Евдоксия. — Мы остановимся там.

— Скажи, почтенный слуга императора, — Марк поклонился какому-то писцу. — Знаешь ли ты доместика Флавия Аэция?

— Знаю, — кивнул тот. — Я вчера видел его во дворце. Только он не доместик Аэций, а трибун (1). Не вздумай назвать его как-то иначе, парень. Это будет тяжким оскорблением.

— Уже трибун, — облегченно выдохнул Марк. — А жизнь-то налаживается…

Второй раз Марк позавидовал сенаторам, когда они вошли во дворец. Стража и тут лишь взглянула на одежды с пурпурной отделкой и отвернулась. Они даже вопросов не задали. Идут знатные женщины, а с ними слуга, в руках которого дорогой подарок. Стражники-палатины видели такое уже сотни раз. Только сегодня — раз десять.

— Куда дальше? — негромко спросила Евдоксия. — Я была здесь так давно, что уже ничего не помню.

— Если в зал приемов, то это прямо, — с видом завсегдатая ответил Марк, — но нам ведь не туда. Покои августы совсем в другой стороне, госпожа. Нам нужно найти одного человека…

— Ты что, уже был здесь? — Флора смотрела на него как на привидение.

— Бывал, — небрежно бросил Марк, сохраняя невозмутимое лицо.

Да, ради таких моментов стоит жить. Он едва сдержал гомерический хохот. Округлившиеся рты, широко открытые глаза и глупые взмахи ресниц. Стервозная семейка захудалых сенаторов была совершенно уничтожена.

— Я отлучусь, госпожа, — Марк понизил голос. — Если обо мне спросят — я паломник, которого вы взяли в караван из милости.

— Нет, — высокомерно фыркнула Евдоксия. — Я скажу ему правду.

— Ожидайте, госпожа, — попросил Марк и исчез в толпах людей, наводнивших дворец.

— Мама, зачем мы связались с этим проходимцем? — зло выплюнула Флора. — Он был в императорском дворце, а я нет! Это так унизительно, что я чувствую себя дочерью деревенского кузнеца. Почему мы вынуждены слушать какого-то пекаря? Почему не попросить дядю Альбина?

— Да потому что я уже устала просить, — губы Евдоксии задрожали. — Я только и делаю, что прошу. Ты помнишь, как нас приняла Паулина?

— Как последних нищих, — с отвращением скривилась Флора. — И эти ее намеки на приданое… На болезнь отца… Глаза бы ей выцарапала.

— Да уж, — невесело улыбнулась Сабина. — По крайней мере, этот пекарь смотрит на нас снизу вверх. С ним я хотя бы чувствую себя госпожой, а не бедной приживалкой.

— Боги послали нам этого человека, — убежденно заявила Евдоксия, — так давай не станем отвергать их дар. Он уже один раз выручил нас. Если у него сейчас не получится, поверь, мы еще успеем поунижаться перед родственниками. Нам ведь просто на прием попасть, и то за счастье. И я тебя уверяю, дорогая, даже дядя Альбин не в силах провести нас в покои августы Плацидии. Род Валериев уже давно не имеет того влияния, что раньше.

А в это самое время Марк поймал за рукав какого-то раба и помахал перед его носом силиквой.

— Любезный, — сказал он. — Проведи меня к трибуну Флавию Аэцию.

— Тебя в то крыло не впустят, — воровато оглянулся тот. — Что ему сказать?

— Марк, человек из Субуры.

— Странно, — хмыкнул раб.

Больше он ничего говорить не стал. Да и зачем? Ведь силиква — вот она! Маленькая, блестящая, и такая притягательная. Несколько шлюх можно взять или вином неделю подряд упиваться. Раб приглашающе махнул рукой.

— Пошли за мной! В глаза никому не смотри.

Марк шагал за ним, исподволь разглядывая все вокруг. Коридор уходил вперед ровной каменной галереей. Стены оштукатурены и расписаны охрой, киноварью и темной зеленью. На одних простенках тянулись виноградные лозы, на других — кресты в лавровых венках. Высокий потолок держали тяжелые балки из кипариса. Свет проникал сквозь узкие окна. Он ложился на пол длинными прямоугольниками и отражался в камне холодными бликами. Пахло дымом масляных ламп, влажной штукатуркой и ладаном из молельни. Вдоль стен через равные промежутки висели бронзовые светильники — днем в них тоже горели фитили. В глубине галерей царил вечный полумрак.