Захарий смотрел неверяще и отрицательно мотал головой. Цена для него совершенно неподъемна. Это было ожидаемо.

— Берт! — Марк подошел к двери и позвал бандита. — Заходи! Меняйтесь тут с парнями. Это надолго.

Он повернулся к бледному как мел Захарию и по достоинству оценил его вид. Крепкий, моложавый пекарь раздавлен. И раздавил его отнюдь не будущий простой пекарни, и не потеря бесплатных работников. Он богат, и может позволить себе такие расходы. Его плечи согнула та легкость, с которой мальчишка унизил его перед собственными детьми, растоптал власть отца. Захарий внезапно осознал, что под конец жизни может превратиться в посмешище. Потеря лица — это для уважаемого мастера хуже всего.

— Пора вспомнить, как месят тесто, Захарий, — подмигнул Марк. — Я приду вечером, сверю выпечку и пересчитаю мешки с зерном. Вдруг еще сопрешь что-нибудь. Ах да! Тут же Берт! Не сопрешь. Приятного тебе дня! Я сделал тебе предложение. Оно действительно до июньских календ. А потом каждый день цена пекарни будет увеличиваться на силикву.

— Иди на крест! — вызверился Захарий.

— Цена только что выросла на солид, — с каменным лицом произнес Марк. — Почему же ты замолчал, старик? Не хочешь еще что-нибудь сказать? Я тебе напомню закон. Да, я не могу запретить твоим работникам здесь печь хлеб. Суд когда-нибудь встанет на твою сторону. Но я могу запретить тебе закупать зерно, если меня не устроит цена. Что будешь делать, когда опустеет склад? Пойдешь к Либерию? Он даст тебе пшеницу, а ты испечешь из нее казенный хлеб. Хотя нет, ты даже его не испечешь. Цену на дрова тоже ведь придется согласовать со мной.

Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Это раздались жидкие аплодисменты. Берт скалил зубы в мерзкой усмешке. Уличный бандит не слышал всего разговора, но о его смысле догадался. Он оценил.

— Да ты старший, и без ножа можешь человека раздеть! Опять мое уважение тебе. Теперь-то я совсем понял, что слухи про тебя не врут. Круто дела ведешь.

Марк стоял под кровлей и морщился, разглядывая работу плотников. Прокураторы набрали самую отъявленную пьянь, рвань и беженцев, и те починили-таки крышу. Сгнивший участок конька заменили обычным бревном, с которого даже не сняли кору, а вместо крепких стоек поставили хлипкие жерди, кое-где упертые в пол без укосин и гвоздей. На обрешетку набили самый дешевый горбыль, место которого в печах Антониновых терм. Скорее всего, именно там их и купили. Рабы тоже подворовывали, как и все в Риме.

К Марку подошел отставной солдат Спурий, который жил тут же, за занавеской. Весь чердак был поделен на такие вот углы. Людям не хватало денег, чтобы оплатить целую комнату. Одинокие старики так и помирали, когда силы оставляли их. Поди-ка спустись с седьмого этажа и поднимись обратно. Тут и молодой запыхается. А если с отхожим ведром? Потому-то чердак инсулы пропитался многолетним запахом мочи, дерьма и крыс, что снова блаженствовали на стропилах. Крыс хлипкие конструкции кровли не смущали ничуть, и они громким писком выражали свое восхищение проделанной работой.

— Дерьмовая кровля, старший.

— Да, год-другой, и завалится все, — поморщился Марк. — Хорошо, если летом. А ну как зимой. Околеем ведь!

— Буду другой угол себе искать, — вздохнул Спурий. — Да только дорого стало. Соседние инсулярии, как прознали про нашу беду, цены подняли.

— Вот сволочи! — возмутился Марк.

Квартирный вопрос в Риме всегда стоял остро. Раньше — из-за того, что город был перенаселен, а теперь из-за печального состояния оставшейся недвижимости. В Субуре чуть не каждый пятый дом или сгорел, или разрушился сам. Их не восстанавливают, потому как не нужно. Тогда цены на аренду упадут. Почти все дома принадлежат казне, кучке сенаторских семей и церкви, получавшей их по завещаниям. Спрос и предложение находились в состоянии хрупкого баланса. Жилья по-прежнему было мало, а хорошего жилья — тем более. Стоило оно неимоверно дорого, особенно то, что сдавалось вместе с лавками в проходных местах. Там цена инсулы измерялась уже в тысячах солидов.

— Пекарня ваша? — спросил Спурий.

— Какое там, — отмахнулся Марк. — Наша только печь. Стены хозяйские. Моя семья тут хлеб печет с того времени, как дом построили.

— И что будете делать, когда этот сарай вам на головы упадет? — усмехнулся Спурий.

— Если живы останемся, к чужим печам заставят встать, — хмуро ответил Марк. — Я по роду пекарь. А есть у меня своя печь или нет, в префектуре никому не интересно. Прикажут, и пойдешь за еду работать. Если родился пекарем — пеки! Таков закон.

Настроение Марка испортилось вконец. Дом гнилой. Ему лет двести, не меньше. А из-за постоянных протечек и некоторой… э-э-э… неопрятности жителей верхних этажей балки перекрытия понемногу превращаются в труху. Новый построить? А на какие, простите, шиши? Это сотни золотых. Выкупить руины? Можно, но сами стены не стоят почти ничего, ценится римская земля. И это тоже огромная сумма в золоте.

Денег нет, но вы держитесь, — думал Марк, глядя в темное пятно на потолке. Дом еще не просох до конца. — Ну а с другой стороны… Когда это меня останавливало отсутствие денег? Да никогда. Я ведь именно так всегда и начинал. По уши в долгах, с мутными схемами и с не менее мутными партнерами.

— Которые потом заплатили мне за долю пулей в башку, — это он уже сказал вслух. — Так себе последний бизнес-план отработал. На четверочку с минусом. А ведь Спурий прав. Проснемся когда-нибудь под кучей битого кирпича, с такими-то арендодателями. У семи нянек дитя без глаза.

Он решительно вышел на улицу и поднялся на пару домов вверх, где стояли многообещающие руины, каких в Субуре полно. Метров двадцать по фасаду, двенадцать-тринадцать вглубь. Позади пустырь, заросший дикой травой, и немолодые уже деревца, пустившие корни на руинах сожженных сараев.

— А тут вполне неплохо, — сказал Марк, когда зашел в дом и поднял голову вверх.

Первый, второй и третий этаж целы, а четвертый напоминает оплывшее мороженое. Его стены обожжены и идут волной, выкрошившись из-за огня старого пожара и дождей. Пятый и шестой этаж когда-то сгорели и осыпались. Перекрытий здесь нет, и прямо над головой светится правильный квадрат весеннего итальянского неба. Несущие стены выложены арками, и из них торчат черные пеньки межэтажных балок, непривычно толстых и добротных. Дом этот был построен крепко, но очередного римского пожара не пережил. Тут это дело обычное.

— Мой дом — моя крепость, — бормотал Марк, меряя шагами периметр стен. — Ведь сюда все влезет. Всё-всё! Даже небольшая закусочная с нашими пирогами. Я его хочу!

Он уселся на гору битого кирпича и загрустил. Чтобы купить даже такую недвижимость, у него и близко денег нет. Развалить отцовскую пекарню не позволят, она входит в систему анноны, даром, что частная собственность. Если начать и тут хлеб печь, моментально наденут ярмо на шею. Префектура не пройдет мимо такого лакомого куска. Мигом обложат уроком и за себя, и за того парня.

Должен быть выход, должен, — думал Марк, который уже видел этот дом своим и расставаться с ним не собирался.

Он мысленно нарисовал этажи, новые печи и даже канализацию. Видение получилось настолько отчетливым, что его пот пробил. Так и в прошлой жизни было. Он сначала видел результат, а потом ввязывался в очередной проект. Тут же проект роскошный, окупаемый примерно за восемь-десять лет. Отличная доходность для недвижимости.

— Я же пекарню не учел! — стукнул кулаком по колену Марк. — Если только аренду считать, то около десяти процентов годовых. А если пекарню более мощную сделать…

И он застонал, ощутив открывающиеся перспективы.

— Марк! Марк! — послышался крик матери. — Домой иди! Я бобы с подливой сделала.

— Бобы с подливой, — усмехнулся Марк. — Мои любимые. Будем сегодня с открытыми окнами спать. Помечтал, будущий финансовый магнат, и хватит. Надо в пекарню идти. Отец кое-кому выходной дал, а хлебушек сам себя не испечет.

Пандура все-таки поддалась усилиям Марка, а несколько уроков бродячего музыканта поставили точку в его образовании. Он почувствовал инструмент, а остальное оказалось делом техники. Надо сказать, извлекаемые из пандуры звуки ему категорически не нравились. Они тоскливы, как жизнь пекаря, тягучи, как мальтийский мед, и приторны, как он же. Марк закрывал глаза и представлял себе полуголых одалисок, танцующих медленный-премедленный танец живота. Кстати, свой половой вопрос он так и не решил, отчего на него стали немного коситься. Вроде в постыдном не замечен, но к девкам не ходит. Странно это для парня его лет.