— Кто вас нанял? — спросил он, надевая на руку кастет.

Старший из нападавших, завороженно глядя на бронзовые шипы, облизал пересохшие губы и просипел:

— Пощади, парень. Мы же не убили тебя. Имени не знаю. Молодой, бородка короткая. Сытый, одет хорошо. Волос черный.

— Это Рим, баран, — Марк пощекотал его шипами. — Тут все черные, белые только германцы.

— Седые еще есть, — выкрутился разбойник. — Этот не седой.

— Приметы имеются? — кольнул его Марк. — Ну там, родинка на щеке? Кривой нос? Шепелявит, может?

— Не знаю! Не бей этой штукой! — взвизгнул бандит, когда Марк занес руку. — Зарежь, раз пришел. Чего глумишься?

— Зубы! — вспомнил второй. — Передние зубы немного назад, как у крысы.

— Ясно. Поучите палками. Костей не ломайте, — приказал Марк.

Значит, все-таки Захарий. Его старший сын приходил договариваться. Хорош сосед. А ведь улыбался, про здоровье спрашивал… Марк повернулся к бандитам.

— А вам, люди, я так скажу: попадетесь на пути или тронете мой товар, ракам скормлю. Заживо.

Он взял пандуру и снова провел по струнам, ощутив острое, почти позабытое наслаждение.

— Это я возьму.

Марк гордо вышел из сарая, слыша, как первые удары сочно впились в человеческую плоть. Он не хотел на это смотреть. И в той жизни напрасной крови не терпел. Никогда не был мясником, как некоторые из его компаньонов, любителей «обозначить» и «уронить». Его всегда воротило от такого. Он ведь из интеллигентной семьи.

Марк провел пальцами по струнам пандуры и словно провалился в прошлое…

— И снова седая ночь! И только ей доверяю я!

Марк сидел у костра и наяривал на гитаре. Лето, море, одногруппники и Майя, которая смотрит на него заинтересованным взглядом. Он уже не раз пробовал подкатить к ней, но легкомысленная красотка на стеснительного паренька внимания не обращала. Это ведь из-за нее он на гитаре играть выучился и в КВН записался. Он из кожи вон лез, чтобы стать ярким, заметным, как некоторые однокурсники. Пока с девушками шло довольно сложно. Он неглуп, учится хорошо, но денег нет, как нет и особенных перспектив. Мама — врач, папа — проектировщик. Палат каменных не нажили. Ни ларька своего, ни магазина. Голь послеперестроечная, как она есть. У Марка даже машины нет. А потому сердцеедки с экономического факультета, просветив его женским сканером, переключали внимание на кавалеров более денежных.

— Ты знаешь, седая ночь, все мои тайны-ы-ы…

Тяжелый кайф от разбавленного спирта, смешанного с газировкой, придал Марку смелости. Он взял Майю за руку и увлек в сторону берега. Он шутил, она смеялась. А потом он ее поцеловал. И она ответила…

— Вот черт, — Марк встряхнул головой. — Что толку от воспоминаний этих!

Он уже сидел в доме Децимы, которая кормила Севера с ложечки, а тот лишь кряхтел довольно и пытался чмокнуть ее в ладонь. Вдова испуганно отдергивала руку, но не слишком старалась. Север успевал осуществить свой дерзкий план.

Марк хмыкнул. Бедные люди. Сейчас начало марта, а им до октября мучиться. Что за дурацкие законы? Он снова провел пальцами по струнам, пытаясь взять аккорд, но у него ничего не получалось. Звучание совершенно незнакомое, струн четыре. Даже он, выпускник музыкальной школы по классу фортепьяно, потерялся.

— Ты умеешь на лютне играть? — удивился Север, пришедший в почти приличное состояние. Спина очистилась от гноя и начала заживать ударными темпами. Неимоверное здоровье досталось африканцу.

— Не умею, — признался Марк, — но скоро научусь. Мне кажется, это нетрудно.

— А почему тебе так кажется? — удивился Север. — Музыка — непростое искусство. Ему учат долго. У нас в Карфагене знать своим детям покупает специальных рабов. И стоят те рабы столько, что тебе лучше не знать. А то спать не сможешь.

— Я сыграю на вашем свадебном пире, — пообещал Марк, и Децима порозовела.

Марк еще раз попробовал взять аккорд. Нет, ничего путного он извлечь не смог. Он так и сидел, перебирая струны, все больше и больше убеждаясь, что играть придется отдельные ноты. Тут еще и гриф как резонатор работает, а значит, левая рука куда важнее правой. Именно она и формирует мелодию, зажимая струны или скользя по ним. Впрочем, звучание получалось по восточному тягучим, для знакомых песен совершенно непригодным.

Марк вздохнул. Даже такие музыкальные таланты никаких дивидендов в Риме не принесут. Пандура — инструмент низменный, для таверн и свадеб простонародья. Благородные особы на кифарах играют. Только если душу потешить…

— Эй, чего задумался? — спросил Север, увидев, что друг застыл не моргая. Он сидел так уже давно и, казалось, перестал дышать.

— Да так, — Марк внезапно ожил. — Придумал, как нужного нам епископа в Риме поставить.

Звон глиняного горшка, разлетевшегося по полу, не смог заглушить горестного ругательства африканца. Он все еще хотел жрать. И Север, и Децима смотрели на Марка со священным ужасом. А тот виновато улыбнулся.

— Я это вслух сказал, да? Не обращайте внимания. Наверное, музыкой навеяло…

Марк смотрел на новую печь и одобрительно качал головой. А уж его компаньон Курций и вовсе ходил рядом с ней, словно голодный кот вокруг свежей рыбы. Он гладил ее трясущимися руками, а в глазах стояли слезы. Печь для мастера — основа жизни и центр мироздания.

— Заново учиться надо, — сказал, наконец, Курций. — Я, Марк, пару дней урок сдавать не смогу. Нужно к новой печи приспособиться.

— Верно говоришь, хозяин, — одобрительно кивнул мастер Октус. — Она совсем по-другому жар держит, греется не так, как прежняя. Да и больше намного. К ней заново привыкать нужно.

— Мы тебе поможем, — кивнул Марк. — Часть урока Децима за тебя сдаст, часть мой отец. Потом вернешь.

Да, печь получилась на загляденье. Низкий купол диаметром в два с половиной метра держал жар куда дольше прежнего. Стены сделали толще, засыпав их битым кирпичом и глиной. А уж базальтовый под, ровный как зеркало, вызвал у Курция почти религиозный восторг. Он лег на него и только что не целовал холодный еще камень. Тощий, желчный мужик буквально расцвел, видя этакую красоту.

— Дымоход хорош, — сказал Курций. — Захотел, прибавил тягу, захотел — убавил. Тебя, Октус, на куски разорвут мастера. В очередь выстроятся.

— Правильно сказал, — каркнул кто-то у входа. — На куски разорвем.

Марк знал этого человека. Это Приск, печник из коллегии. Глаза мастера сверкали молниями, а лицо перекосило от ненависти. Натруженные руки сжимались в кулаки.

— Не стыдно вам? — выплюнул печник, упрямо выставив вперед бороду. — Чужаки за еду работать готовы. А мы? Нам-то как быть? К кому за налогом придут? К ним? Да их на этом свете вообще нет! Они беглецы! Между небом и землей живут.

— А ты расценки снижай, жадина! — подбоченился Курций, и Марк сплюнул от досады. Если и можно было сделать большую глупость, то он даже не знал какую.

Через секунду на полу пекарни катался рычащий комок из двух тел. Печник не вынес оскорбления и бросился в атаку, от души приложив субтильному Курцию в скулу. Мастера охаживали друг друга тумаками, Октус спрятался от греха подальше, а Марк попытался растащить их в стороны.

— Ну все! Все! — орал он. — Разошлись! Приск, угомонись! Он, не подумавши, сказал.

— Не подумавши, да…

Мастер-печник сел на лавку, бессильно опустив плечи. Курций налил вина, сунул ему в руку кубок и смущенно замолчал. Они ведь с рождения знакомы. И отцы их знакомы были, и деды… Приск от роду печник, и никаким другим делом заниматься не может. Получается, Марк и Курций ограбили его, отдав работу чужаку.

— Прости, дружище, — неловко сказал Курций. — Марк печь заказал. Он у меня половину выкупает. А печь в зачет платежа пошла. Сам ведь знаешь, лишних денег ни у кого нет.

— Знаю, — хмуро ответил печник, хлюпнув подбитым носом. — Но мне от того не легче. Чужаки все заполонили. Печники, каменщики, углежоги волками воют. Все расценки порушили. Уж и жаловались на них префекту, а все без толку. Дешевле дешевого только ворованное. Грех тебе, Марк! Хлеб у моих детей отнимаешь.