— Следующий заказ твой, Приск, — Марк виновато опустил голову. — Не хотел тебя обидеть. Богом клянусь!

— Я кладу печи, — с потерянным видом произнес Приск. — Мой отец их клал и дед, и прадед. А мои дети, наверное, будут милостыню просить. Смотри, парень, — Приск поднялся, поставив на стол нетронутый кубок. — Ты обещал. Бог накажет, если обманешь.

— А нам что делать? — из глубины пекарни вышел Октус. — Моим детям есть не нужно? Они чем виноваты?

— Да не знаю я! Делайте что хотите! — рыкнул Марк и в расстройстве вышел на улицу. — Курций, два дня у тебя! Ставь пробные хлеба! Не теряй времени!

Марк зашагал по улице в бессильной злобе. Ну не знал он, как поступить! Не знал! И тех понять можно, и этих. Ты мастер коллегии? Будь любезен, делай то же самое, что твой отец. Не нарушай установленный императорами порядок вещей. Нет работы? Твои проблемы, но налог заплати. Налоги — это святое…

— Тебя завтра Либерий видеть хочет, — сказал Тит, когда сын переступил порог.

— Не тебя? — переспросил Марк, но отец лишь покачал головой. Магистр хотел видеть именно его сына.

Либерий гонял в пальцах четки, которые подарил ему Марк. Хорошая штука, успокаивает. Судя по скорости, с которой щелкали костяшки, спокойствием в коллеги и не пахнет. Толстячок задумчив и смотрит мимо, пока Марк почтительно вытянулся перед ним. Выцветшие фрески на стене изображали то ли радостных крестьян на сборе урожая, то ли битву Сципиона с Ганнибалом, то ли дельфинов, плещущихся в море. Это служило предметом споров уже не первое столетие, но подновить росписи никому и в голову не пришло. Высокое искусство из жизни простых людей уходило безвозвратно, перемещаясь в храмы божьи. Наконец, Либерий прокашлялся и произнес.

— Тут такое дело, парень. Приказано давить тебя. Большими людьми приказано. И как поступить, я не знаю. Мы с тобой вместе теперь. Ты не подводишь, хлеб вовремя сдаешь. Правда, история эта с Еливферием…

— Да меня даже в Риме не было! — возмутился Марк, но Либерий отмахнулся.

— Не верят люди, — продолжил он. — Крови твоей требуют. Пока нового епископа нет, хотят пекарню отца в дым разорить.

— Что за люди? — прямо спросил Марк.

— Обманывать не стану, — поморщился Либерий. — Сам сиятельный Симмах знает теперь имя одного ушлого пекаря. На твоем месте я бы не спешил этому радоваться. Он ведь Евлалия поддержал, если помнишь…

— Что можно сделать?

— Только слегка время потянуть, — впервые посмотрел на него магистр. — Для начала я тебе зерно давать не буду, но урок потребую. Потом, через пару недель, пекарню проверять начну. А дальше ты и сам понял.

— Хм… — задумался Марк. — А когда вы мне зерно перестанете давать?

— Послезавтра, — прозрачно намекнул Либерий.

— Буду должен, почтенный, — поклонился Марк. — Я завтра подгоню все телеги, что в Субуре найду.

— Я слышал, что ты под себя Субуру подбираешь, — медленно произнес магистр. — И те люди слышали. Ты сам знаешь, кто и за что сейчас борется. Таких, как ты, боятся. Если святейший Бонифаций победит, много голов полетит. А ты и подобные тебе в силу войдут.

— Мы молимся за блаженнейшего Бонифация, — Марк скромно потупил взгляд.

— Да, многие ваши молитвы слышали, — вздохнул Либерий. — Кое-кого из них уже схоронить успели. Один твой ручной пес в церкви прячется, другой поротую спину лечит. Что за молодежь пошла! Нет, чтобы по-людски договариваться. Уже и на улицу выйти страшно. Того и гляди малолетний босяк подбежит и ножом в бок пырнет. На покой мне пора.

— Но с вами-то мы друзья, господин магистр.

Либерий вздрогнул, осенив себя крестным знамением, а Марк поморщился. Двусмысленно получилось. Ну да ладно.

Следующим утром к дверям склада выстроилось два десятка телег. Марк забьет все помещения у себя, у Децимы, у Курция, и даже в церкви. Без зерна ему конец. В префектуре, видимо, не нашли желающего еще раз пекарню проинспектировать. Вот, решили через коллегию придавить.

— Да что же делать нам, сын? — Тит трясущимися руками ставил одну печать за другой. — Разорят ведь.

— Не разорят, — сказала Лета, которая прочно заняла место главбуха. Она, высунув язык от усердия, записывала каждый мешок и каждую телегу.

— Эту к Дециме, на Длинную! — скомандовала она, и возчик согласно кивнул.

— Эту к Пуденцию…

— Почему не разорят? — непонимающе повернулся к дочери Тит.

— Марк все устроит, — безмятежно ответила девчонка, перекинув на грудь толстую косу, перевитую красной лентой.

— Мне бы твою уверенность, — хмыкнул Марк.

Времени и у него и впрямь немного. Месяц-другой, и от пекарни останутся рожки да ножки. Если на него появился зуб у самого префекта Рима, то дело плохо. Их весовые категории, мягко говоря, несопоставимы.

Город продолжало лихорадить. Невнятный император Гонорий, который так и не смог определиться с судьбой Римской кафедры, в очередной раз струсил и никакого решения не принял. Он назначил церковный собор на июль, а двух избранных пап разослал по разным местам. Как и следовало ожидать, ни к чему хорошему это не привело.

Марк с группой крепких мужиков из Субуры стоял у церкви Пуденция, кусая губы. Рядом крутился десяток мальчишек-гонцов. Чуть кто-то перейдет черту, и они побегут во все переулки, собирая подмогу. Марк уже выстроил здесь систему оповещения. И как-то так вышло, что именно его признали командиром ополчения. Приказания его были разумны, а действия умеренны. Даже святые отцы согласились, что потасовку любой грузчик устроить может. А ты поди разговорами вопрос реши. У Марка это получалось лучше всего. Шлейф чужой жутковатой славы упорно тянулся за ним.

— К ним подкрепление идет, старший, — стоявший рядом Никита сжал побитые в кровь кулаки. — Если увидят, что их больше, драться полезут. Надо мальцов посылать.

— Подожди немного, — процедил Марк. — Смотри, кто идет. Спорим, драки не будет.

— Север? — ахнул Никита. — Да не то на ноги встал?

Африканец презрел все указания Марка и вышел на улицу, опираясь на посох. Идти ему тяжело. Он на посохе повисал то и дело. Выглядел Север устрашающе. Голый, в одной набедренной повязке, босой, голова и борода всклокочены. Вместо пояса — праща, в которую за кольца продеты оба его кастета сразу — и Наказующий, и Вразумляющий.

— Почему он голый? — только и смог вымолвить Никита. Да и остальные пялились на Севера в священном ужасе. Так иногда ходили монахи-аскеты, вещающие о приближении конца Света.

— Децима одежду спрятала, но не помогло, — пояснил Марк, который, в отличие от соседей, обладал умом сугубо практическим.

Север встал напротив сторонников Евлалия, отбросил посох, размотал пращу и медленно, со вкусом вдел пальцы в кастеты.

— Укрепи, господь, руку мою, — пропел он и обратился к притихшим прихожанам. — А? Не слышу? Тут гавкал кто-то? Подраться хотите? Ты, жирный, будешь со мной драться?

— Н-нет… — замотал головой лавочник с Длинной, который по недомыслию выбрал не того епископа.

— Так иди домой, к жене, — презрительно ответил Север. — Ты же пирожник. Какого демона тебе понадобилось тут? У тебя яйца только в выпечке, и те куриные. Домой пошел! Вечером зайду, проверю. Если тебя там не будет, накажу.

Пирожник, бледнея на глазах, пробился через толпу и побрел в сторону дома, то и дело оглядываясь. Остальные его товарищи, дурея от свирепого взгляда африканца, тоже сделали шаг назад. Встречаясь с ним глазами, люди опускали головы. Их много, они могут просто затоптать этого худого, жилистого мужика. Но никто из них не решился напасть первым. Они знали, что с ними случится, когда он придет в себя. А в том, что он придет, ни у кого сомнений не оставалось. Слухи из подвалов префектуры шли совершенно дикие.

— Пошли вон отсюда! — презрительно бросил Север. — От вас воняет страхом. Зачем приперлись, если боитесь умереть? Идите к женам и детям. Подумайте о них. Если начнется драка, я возьму десять жизней за одну свою. Ну! Вы еще здесь? Тогда пора начинать. Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его…