— Ну и славно, — кивнул Марк, который слышал от нее примерно одно и то же. — Я Севера украду, хозяйка. Со мной пойдет. Ему ведь нельзя ночевать здесь.

— Нельзя, — опустила та голову. — Хорошего вечера, почтенные.

— Благодарствую, хозяйка, — Север встал и вытер губы рукой. — Пойдем мы.

Они пошли в сторону Спуска. Север сегодня был молчалив, отвечал односложно. Да и вообще выглядел так, словно его пыльным мешком по башке ударили. Марк не выдержал и остановился.

— Слушай, дружище. Ты долго будешь над бедной женщиной издеваться?

— Ты это о чем? — африканец поднял на него тоскливые глаза.

— Скажи ей, что любишь, — постучал ему по лбу Марк. — И что как только закончится траур, возьмешь ее замуж. Она согласится.

— Думаешь? — Север схватил его за грудки и встряхнул. — Она ведь хозяйка пекарни, а я голь, нищеброд! У меня, кроме платья, и нет ничего.

— Я сам поговорю с ней, — вздохнул Марк. — Через пару дней пойду из церкви и поговорю. Вот ведь два дурака…

— О! — отвлекся Север. — Смотри! Гунн идет!

Марк повернул голову и увидел Зоиного сына с плетеной корзиной, висевшей на животе. Мальчишка обнимал ее двумя руками. Это же Субура. Глаз да глаз нужен. На спине его висела табличка с надписью:

«Пекарня Тита и Марка. Пироги с доставкой на дом. Хочешь вкусно поесть, спроси меня как».

1 В описываемое время слово «папа», отец по-гречески, применялось по отношению к любому епископу, но чуть позже пап останется двое — в Риме и в Александрии. В этом разговоре идет речь о так называемой «пятой схизме», когда епископами Рима снова избрали двух человек одновременно.

2 Августа Винделикорум — современный Аугсбург. В описываемое время столица провинции Реция. Эти земли империя уже не контролировала.

3 Могонциак — современный Майнц. Этот город был одной из крепостей Рейнского лимеса. Когда тот рухнул, в Западную империю хлынули варвары.

4 Бракара Аугуста — современный город Брага в северной Португалии. В описываемое время стал столицей варварского королевства свевов.

Как это обычно и бывает, вмешательство императора только все ухудшило. Гонорий, сидевший в далекой Равенне, признал папой Евлалия, и Город заворчал, словно разбуженный зимой медведь. На пятый день после январских календ к префекту прискакал гонец и привез пергамент, расписанный золотом и пурпуром.

Марк шел по городу, замечая, как озлобленные люди толпятся около титулов, приходских церквей. Как они орут друг на друга, брызгая слюной. И как начинают хватать за грудки, не переходя пока к дракам. Крови еще нет, но именно так всегда обычно и начиналось.

— Тьфу ты! — расстроился Марк. — Вот дурачье!

Он подошел к крошечной лавчонке, снятой на улице Аргилетум, прямо у форумов. Такое место он искал долго, а когда нашел, счел его наилучшим. Тут с утра до вечера идут люди. А когда идут люди, среди них непременно найдется тот, кто хочет жрать. Научный подход себя оправдал, и около первой в Риме чебуречной выстроилась небольшая очередь, привлеченная одуряющим запахом баранины и лука. Вполне уважаемого вида римлянин отошел от окошка, куда бросил двадцать нуммиев и, отодвигая еду от чистой далматики, откусил кончик чебурека. Он с блаженным стоном выпил сок, а потом слопал и все остальное, культурно вытерев жирные руки о мрамор соседнего портика.

— Ждем, почтенные! — крикнул раскрасневшийся Прим. — Закончились гуннские пирожки. Жарим пока. Вот-вот подойдут.

— Привет, Зоя, — кивнул Марк соседке. — Как тебе быть лавочницей?

— Раньше легче было, — хмыкнула та. — Правда, когда не били. Полежишь, постонешь малость, и все на этом. Легкие деньги.

— Так может, вернешься к старому ремеслу? — поднял бровь Марк. — А я лавку кому другому отдам?

— Шлюхой хорошо быть первые пять лет, — поморщилась Зоя. — Ее все хотят. Ей много платят. Она свежа и молода. Но потом богатые ухажеры заканчиваются, приходят солдаты и матросы. Так можно прожить еще лет пять-семь. А потом ты становишься не нужна даже солдатам. Нет, Марк, мне пути назад нет. Баранина заканчивается, и теста тоже немного. Сейчас Прима на рынок пошлю.

— Я за тестом сбегаю, ма, — испуганно вскинул голову мальчишка. — Пусть Секунд за бараниной сходит.

— Иди-ка сюда! — поманил его пальцем Марк, отвел в сторонку и спросил. — Ты думал, я не узнаю?

— Ты о чем, старший? — Прим скроил ангельскую мордашку.

— Я про зубы мясника, — пояснил Марк. — Мне мать рассказала на той неделе. Пошла на рынок, а у того самого… ты понял, о ком я… передних зубов нет. Кто-то масло разлил у лавки, его самого выманил, а потом зубы дубинкой выбил. Не знаешь, кто это сделал?

Прим опустил голову и засопел. Никакого раскаяния на его лице не было даже близко. Напротив, там появилось тщательно скрываемое удовлетворение.

— Если тебя возьмут, выкупать не буду, так и знай, — сказал Марк. — На рынке год не появляйся. А может, два. Мало ли какая у мясника память.

— Хорошо, — кивнул Прим. — Но я все чисто сделал. Сирийцем оделся, глаза подвел.

— Это ты молодец, — оценил Марк. — Но больше не надо. Мог по глупости всю жизнь в клоаку спустить.

— Два дай! — раздался повелительный голос у лавки.

— Двадцать нуммиев за штуку, — ответила Зоя.

— Ты чего, баба! — возмутились вигилы, подошедшие к окошку. — Тебя же охраняем.

— Я за то подати плачу, — огрызнулась Зоя. — Не дам ничего!

— А мы на тебя сейчас штраф наложим! — злорадно заявил один из вигилов. — Где у тебя запас воды, женщина? В масле свои пирожки жаришь. Того и гляди пожар начнется.

Марк возвел глаза к небу. Куда, в какую эпоху нужно провалиться, чтобы люди, ответственные за пожарную безопасность, не доили торговцев? Наверное, есть что-то пророческое во фразе: Москва — Третий Рим. Пожарники-вигилы и здесь лютовали вовсю, трактуя законы так, как им удобно.

— Где мой запас воды? — завизжала Зоя. — Да глаза свои разуй, воин! Позади тебя фонтан. Или ослеп? А ведра у меня вот стоят! Люди день и ночь по улице идут. Без тебя потушим. Ты бы лучше на разбой в Субуре так быстро пришел, как на запах пирожков моих!

— Ах ты, нахалка! — возмутился стражник. — Конец тебе. В суд пойдешь. У тебя масло на открытом огне. Перевернется котел, полгорода сгорит.

— Я адвокат, хозяйка! — Марк протолкался к Зое, подмигивая ей двумя глазами сразу. — Тут вымогательство налицо. Хотите, жалобу префекту составлю? Он их быстро под плеть определит. Недорого возьму. Всего два пирожка с мясом.

— Лучше уж этим двоим дам, — Зоя все сразу поняла. Вздохнула. — Иди сюда, воин. Может, хоть придешь побыстрее, когда какой-нибудь буян платить откажется. А если не придешь, не получишь ничего.

— Благодарствуем, хозяйка, — с достоинством ответили стражники. — Ты не беспокойся. Наша когорта этот район охраняет. Поможем, если что.

— Всю когорту кормить не буду, — отрезала Зоя. — Не напасешься на вас.

Марк пошел вверх по улице, к самой Сервиевой стене. В это время он обходил свои точки, узнавая, что и как. Пекарня Курция работала как надо, выдавая плебейский хлеб за всех. И именно туда Марк и направлялся. Там его ждал печник.

Спуск жил своей жизнью. Бабы перекрикивались через узкую улицу. Чего бы не обменяться сплетней с соседкой, если до ее окна десять шагов. Ветер полоскал сохнущее над головой белье. Меланхоличный мул вез повозку, а чумазый парнишка орал как резаный.

— Уголь! Уголь!

Нужный товар зимой. Без жаровни околеешь. К парнишке то и дело выходили люди с ведрами. И даже Тит, махнув сыну рукой, тоже решил прикупить топлива. Он платил хлебом.

— Я к Курцию, отец, — сказал Марк, и тот просто кивнул. Он уже давно забыл, когда давал указания сыну, взрослому не по годам.

Мастер Октус, бежавший из захваченной гуннами Паннонии, осматривал печь, грустно цокая языком. Та работала давно и требовала ремонта. Кое-где кирпич прогорел и выкрошился. Курций стоял рядом хмурый. Денег у него нет. Он даже за долг не расплатился, а ремонт печи — штука недешевая. Золотой, не меньше, встанет.