— Я не потяну, Марк, — сквозь зубы ответил Курций. — Нет у меня ничего. Если печь осыплется, конец мне. Задушит коллегия.

— Половину пекарни мне продай, — спокойно ответил Марк. — Долг погасишь, я буду пекарню мукой снабжать, а печь и вовсе заново переложу. Дрянь печь. Дров столько ест, что никакого серебра не хватит.

— Маловато будет за половину, — прищурился пекарь. — Четверть в самый раз.

— Новая печь и старый долг! — напомнил Марк. — Треть. И право на выкуп оставшейся шестой доли.

— Давай, — кивнул Курций. — Я и сам знаю, что печи конец. Купол лопнул уже. Замазываю, не помогает. Греется неравномерно, дымит, просто беда. А кто урок за меня сдаст?

— Я решу, — ответил Марк, и старый пекарь только завистливо вздохнул. Он слышал, что сын Тита развернулся вовсю.

— Приводи законника, — кивнул Курций. — Какую печь сделаешь? Как у Захария? У него печь добрая, аж завидно.

— Лучше, — усмехнулся Марк. — И больше.

— Святые угодники, помогите мне!

Курций, который выпекал свой урок у Децимы, смотрел на то место, где еще пару дней назад стояла его печь. Теперь там не было ничего, кроме кучи кирпича и довольного Марка. Мастер Октус стоял рядом и сосредоточенно тыкал пальцем в рисунок на вощеной дощечке.

— Не выйдет так, хозяин, — уверенно говорил мастер. — Топку снизу легко разместить, и это удобно, и чисто получится. Но купол такая печь не нагреет. У тебя хлеб сверху не пропечен будет.

— Да это я и сам знаю, — горячился Марк. — А каналы воздушные сделать?

— Не сумею, — покачал головой мастер. — Чтобы равномерно грелся купол, не сумею.

— Значит, урежем осетра, — произнес Марк фразу, которую здесь хорошо поняли. В Тибре осетры еще водились.

— Все остальное я сделать готов, — кивнул мастер Октус. — И дымоход высокий сложу, и стены толстые, и купол низкий. Это ты, хозяин, верно говоришь. И даже дымовой колпак… И заслонку на дымоход. Хм… Заслонка, которая двигаться может. Никогда такого не видел. Сам придумал? Толково…

— Это мне дым не будет больше глаза выедать? — обрадовался Курций, у которого и вовсе никакого дымохода не было. Чад валил прямо в пекарню.

— Не будет, — отмахнулся Марк. — Теперь под. Из базальта, дорожного камня хочу. Под ним слой песка, и только под ним кирпич.

— Ха! — воскликнул Октус. — Не выйдет ничего! Дорого.

— Силекс? — Курций схватился за сердце. — Дорого очень!

— Не дороже штрафов и ремонтов, — отрезал Марк. — У тебя кирпич пода выкрошился весь. Потому и наказывали все время. Хорошего хлеба из такой печи не получить.

— А чего это я переживаю? — задался вдруг Курций законным вопросом. — Я же купчую подписал? Подписал. Делай мне печь, Марк. И чтобы непременно с базальтовым подом была. Я всех в коллегии умою. Такой ни у кого нет.

— Битый кирпич в засыпку пусти, — сказал Марк, и мастер Октус молча кивнул. Дело знакомое.

Децима сидела перед Марком, опустив глаза. Руки ее ходили ходуном. Она то мяла подол платья, то теребила смоляную косу. Наконец, когда совсем невмоготу стало, девушка схватила сына, посадила его на колени и крепко прижала к себе. Как будто защититься им хотела.

— Я к тебе, хозяйка Децима, вот с каким вопросом, — начал Марк. — У тебя срок вдовства через девять месяцев истекает. Там уже и наши договоренности исполнять пора. Ты как? Все еще думаешь из Рима уехать?

— Да… нет… не знаю… — в глазах девушки блеснула слеза. — Вроде и неплохо сейчас все. От добра добра не ищут. Не знаю, боюсь сама по жизни идти. Одинокую женщину всякий обидеть может. А отец мой умер недавно. Простыл на рыбалке. Мать к сестре пошла. Некому меня защитить теперь. Только на тебя и надежда.

— А замуж за хорошего человека пойдешь? — прищурился Марк. — Я знаю одного. Он спать не может, так любит тебя.

— Кто же это? — порозовела Децима.

— Север, — ответил Марк. — Ты ему люба. Пойдешь за него?

— А он меня возьмет? — невесело усмехнулась Децима. — У меня ведь нет ничего, кроме приданого, а оно невелико. Пекарня не моя, сына. Чтобы деньги появились, нужно сделать так, как ты сказал. На преступление пойти, пекарню продать и уехать подальше. Север тебя не бросит нипочем. Я от него только и слышу: Марк то, Марк сё… А одной мне золото ни к чему, оно как вода в песок уйдет. Пропаду я без защитника.

— Понятно, — вздохнул Марк.

Это же Рим. Тут браки по любви не заключают. Брак — это договор двух семей, деловое соглашение. Иногда любовь уже в браке появляется, но то дело нечастое. Многие и без нее прекрасно живут.

— Я Севера уговорю, он тебя возьмет, — решительно сказал Марк. — Согласна?

— Век бога за тебя молить буду! — Децима подняла на Марка залитые слезами глаза. — Согласна я. Как траур пройдет, в тот же день и пойду за него.

Малыш Онисим потянул руки к Марку, и он посадил его к себе на колени.

Конфету бы ему дать! — некстати подумал он. Да что же я за дурак такой. Конфеты надо сделать! Закрутился совсем.

Домой Марк попал уже сильно после полудня. Проигнорировал укоризненный взгляд отца, который взял в помощь третьего подмастерья, и пошел прямиком в лавку. Там сидела Лета, которая забавно шевелила носиком, читая написанное в табличке.

Девчонка наела щечки, вплела в волосы цветные ленты и надела на тонкое платье еще одно, потолще и погрубее. Холодно же, январь месяц. По ощущениям, градусов десять-двенадцать, не больше.

— Привет, сестра, — Марк сел рядом и приобнял ее за тонкие плечи. — Что с заказами?

— Четыре больших пирога сегодня, — ответила Лета. — Я сделала, как ты сказал. В одно место — приход, в другое — расход. Обычный пирог с мясом мы за силикву продаем. Ты велел, чтобы эта… как ее… себестоимость не больше половины была. Считаю вот. С мукой понятно все, вода у нас бесплатная. Мясо, слава Богу, все так же, по шестьдесят. А вот как дрова посчитать, ума не приложу.

— Усредни, — махнул рукой Марк. — Разбросай равными долями, и делу конец. Иначе с ума сойдем.

— Тогда у меня все, — Лета захлопнула таблички. — Зенона сын нанялся сегодня. Я с него залог взяла.

— А вот он, возвращается, — Марк показал в сторону улицы, по которой поднимался крепыш лет четырнадцати с корзиной на животе.

— Я отдал пирог, — ответил мальчишка и протянул руку. — И еще заказ есть. Писец с Авентина увидел надпись на спине и остановил меня. Завтра к закату нужен. Я его понесу!

— Понесешь, — кивнула Лета, отсчитав ему двадцать нуммиев за доставку. — Завтра приходи. За заказ еще пять получишь.

— Все шлюхи мои теперь! — обрадовался подросток и удалился, весело насвистывая.

— Дурак, — надула губы Лета, когда он отошел подальше.

— Ну, не будь так строга к людям, — усмехнулся Марк.

— А ты почему к блудным девкам не ходишь? — Лета подняла на брата наивный взгляд. — Они шушукаются, я слышала. Говорят, что ты мальчиков любишь.

— Брезгую, — признался Марк. — Не хочу в грязь окунаться.

— Ты же к Зое ходил, — пожала плечами девочка и снова открыла таблички.

А Марк молчал. Половой вопрос стоял остро, но пересилить себя он не мог. Рим пуританством не страдал, а проституция считалась обычной профессией, неуважаемой, правда. Честь римской жены не терпела урона, если муж облегчал чресла со шлюхой или рабыней. Это даже изменой не считалось. Рабыня не человек, она вещь. Как можно ревновать к лопате или ведру? Марк горестно вздохнул. Ему бы вдовушку какую найти, но пока ничего подходящего ему не подвернулось.

— Старший! Старший! Я флаеры раздал!

К нему подбежал Франк, и Марк потрепал мальчишку по лохматой башке. На сытной еде тот даже малость подрос, перестав быть похожим на цыпленка.

— А занятия будут сегодня? — спросил малыш. — Я все-все выучил!

— Будут, — кивнул Марк. — На закате господин учитель придет.

Франк побежал вверх по улице, оглашая ее счастливыми воплями. Он любил учиться, удивляя своей тягой даже Севера. Да и способности у него оказались на зависть. Целые куски из Псалтыри и Евангелия шпарит как по писаному.