Если на современном хлебозаводе основными параметрами были температура и время выпечки, то здесь все куда сложнее. Каждая печь прогревалась по-своему, и по-своему же держала жар. А еще имело значение, как и чем ее протопили, какая по счету закладка и в каком именно месте печи тот хлеб лежал. В общем, стандартизировать пекарское дело оказалось задачей невыполнимой, а сам процесс больше подходил шаману с бубном, чем ремесленнику. Готовность хлеба пекарь определял по запаху, виду корки и с помощью дедовского способа, именуемого «пол-палец-потолок». На удивление, получалось неплохо. Опыт есть опыт.

Пользуясь появившимся досугом, Марк пошел в порт.

— Елки-палки, — присвистнул он. — Ведь и года не прошло, как мы с Зоиными пацанами беглого раба продали. А как будто сто лет назад это было.

Апрель. Эмпориум понемногу наполняется кораблями. Настоящая навигация только через месяц откроется, после восхода Плеяд, но и сейчас хватает кораблей с Сицилии и юга Италии. Прошлогодний хлеб уже повезли. Каменные львы с кольцами в носу тоскливо смотрели на мутные воды Тибра, несущиеся с гор. Лишь к малой части колец пришвартован корабль. И лишь малая часть гигантских складов занята сейчас товаром. Эмпориум переживает нелучшие времена.

Марк знал, что помимо государственной системы обеспечения, анноны, есть еще и свободный рынок зерна. Отец пользовался им редко, потому как ни объемов нужных не имел, ни денег. Дорого для него было здесь. А вот для сегодняшнего Марка — в самый раз. Зерно продавали и торговцы, и управляющие имениями знати, и даже сами пекари, когда попадали в затруднение. Иногда и ворованное со складов встречалось, но это дело опасное. Если писцы анноны поймают, голышом по миру пустят.

— Марк? — услышал он удивленный возглас. — Что ты здесь делаешь? Еще одного беглого раба поймал?

— Почтенный Фуск? — пекарь удивился не меньше. — Как поживаете? Нет, я больше не ловлю рабов. Я пришел купить зерна.

— Какое зерно и сколько? — глаза купца заинтересованно прищурились.

— Сто модиев обычной пшеницы и пятьдесят siligo, — заявил Марк, и тот присвистнул.

— Ты хорошо распорядился моим солидом, парень, — удивился купец. — Я слышал о тебе. Можешь не ходить по порту, я дам тебе лучшую цену. Пшеница — по пятьдесят за модий, а siligo — по семьдесят пять. Апулия и Неаполь. Через месяц пойдет африканское нового урожая. Там уже началась жатва.

— Почтенный Фуск, — усмехнулся Марк. — Не хочу вас обидеть, но это не лучшая цена. Сбросьте по пять нуммиев, и я куплю у вас. Из уважения к вашему давнему знакомству с моим отцом я не стану обходить других фрументариев (2)

— От твоих слов кровь льется, как от ножа, — поморщился купец. — Я дам такую цену, если заплатишь золотом или серебром. На старые монеты цену выше поставлю. А на медь я такой цены дать не смогу. Только если возьмешь зерно худшего качества.

— У меня серебро, — кивнул Марк. — Заплачу милиарисиями и силиквами. Монеты не обрезаны и не истерты. Доброе серебро государей Грациана, Валентиниана и Феодосия.

— Эти возьму со всем удовольствием, — просиял Фуск. — Когда забирать будешь?

— Завтра в обед, — прикинул Марк. — Тогда и расплачусь.

— Приходи, почтенный, — купец был сама любезность.

— Я проверю каждый мешок. Если увижу, что зерно подмочено, или старое, или с жуком, брать не буду, — заявил пекарь, и улыбка купца самую малость потускнела. Странно, и почему бы…

Марк уже выходил из порта, как почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Этот взгляд мазнул по нему и скользнул в сторону, как солнечный зайчик. Это Захарий. Марк узнал его со спины. Он постоял немного, а потом подошел и тронул соседа за локоть.

— Почтенный Захарий. Не хотел бы ты выпить со мной вина? Я знаю тут неплохую попину. Там вполне прилично. И можно поговорить так, что никто не услышит.

Портовая попина была рассчитана как раз на такие случаи. Днем здесь собирались купцы, чтобы пошептаться о делах, а вечером приходили матросы и шлюхи самого последнего разбора, истасканные и пропитые донельзя. Сейчас день. В попине тихо, лишь два столика занято, и оба на улице под полотняным навесом. Марк смотрел на корабли, на грузчиков, несущих на потных спинах мешки и амфоры, и цедил прохладное вино.

— Ты хотел поговорить, — напомнил ему Захарий.

Сосед не выглядел любезным. Напротив, смотрел неприветливо, даже не скрывая вражды. Он нервно поглаживал окладистую полуседую бороду и с омерзением разглядывал рубиновую каплю, упавшую на свежевыстиранную далматику. Губы шевельнулись в ругательстве. Пятно довольно заметно.

— Я предлагаю закончить вражду, — сказал Марк. — Я прощаю тебя, Захарий, и даю тебе шанс начать все сначала. Ты никогда не был врагом моему отцу. Не становись врагом мне. Тебе это ни к чему.

— Ты прощаешь меня? — у Захария даже рот приоткрылся в изумлении. — Да ты меня двух пекарен лишил!

— Один мудрый иудей когда-то сказал, — Марк поднял к небу указательный палец. — Спасибо, господи, что взял деньгами. Ты напустил на меня варнаков из Заречья, а я не стал убивать твоего сына. Твоя семья заплатила всего лишь пекарнями. Я надеялся, ты оценишь такой жест дружбы.

— Не понимаю, о чем ты, — презрительно бросил Захарий.

— Тех людей нашли и наказали, — усмехнулся Марк. — А они очень подробно описали заказчика. Это твой старший сын, Габий. Ты хотел, чтобы я поступил с ним так, как он со мной?

— Что, напустишь на мою семью своего ручного демона? — оскалился Захарий. — Или заморочишь голову очередному мальчишке? Он и меня ткнет ножом на улице? Такой теперь хлебушек в Субуре пекут? Пополам с кровью, да?

— Не я это начал, Захарий, — юноша спокойно посмотрел в глаза врагу. — Я протянул тебе руку. Твое дело, принять ее или не принять.

— И что потом? — зло усмехнулся Захарий. — Прикажешь под тебя лечь? Я понял, для кого ты столько зерна купил. Савва и Русций уже прибежали лизать тебе задницу? Ты теперь их патрон?

— Товарищ, — поправил его Марк. — Можешь донести в коллегию, но это законно.

— Да что с тобой случилось? — не выдержал Захарий. — Как подменили! Я же тебя с пеленок знаю. Обычный сопляк, каких тысячи. Если бы в церкви не ошивался день и ночь, подумал бы, что ты демон.

— Твое слово, Захарий? — Марк допил кубок и поставил его на стол.

— Иди на проклятый крест (3)! — оскалился тот. — Я не стану договариваться с тобой, щенок!

Захарий резко встал, бросил на стол горсть медяков и пошел в сторону городских ворот. Марк проводил его взглядом и налил себе еще вина. Чего добру пропадать, раз оплачено. Он, будучи человеком деловым и трезвомыслящим, не мог понять, почему его в высшей степени разумное предложение отвергнуто в такой оскорбительной форме.

Кажется, я понял, — подумал Марк, когда кувшин показал дно. — Захарий знает, что у меня на носу крупные неприятности. Тоже мне, новость! Ты, сукин сын, надеешься, что я сдохну первым? Не дождешься! Нож, палки… Это так низменно. Хочешь узнать, что такое нечестная конкуренция, старый козел? Узнаешь! Совершенно необязательно бить кого-то палками, если намерен испортить ему жизнь. Есть методы куда более мучительные.

1 Жест рукопожатия (dextrarum iunctio) использовался римлянами как символ примирения, согласия и заключенного соглашения. Особенно значимым он считался, если совершался при свидетелях. Он наглядно подтверждал достигнутую договоренность, хотя сам по себе не являлся юридической формой. В качестве повседневного приветствия рукопожатие, по-видимому, не использовалось. При встрече римляне обычно приветствовали друг друга словами, а между родственниками и близкими друзьями были распространены объятия и поцелуи.

2 Mercatores frumentarii — торговцы зерном, профессиональные перекупщики, оптовики.

3 Иди на проклятый крест — Abi in malam crucem. Древнее римское ругательство. Указывало на то, что посылаемого нужно казнить, как раба, позорнейшей из видов смерти.

Товарищество пекарей, поминая богов новых и старых, начало работать. Поначалу ругань стояла каждый вечер. Не шибко грамотные пекари путали заказы, долги и количество поставленного зерна. Марку это надоело, и он посадил на ведение бухгалтерии сестер, постигших тайны арифметики и двойной записи. К удивлению Тита, и младшая Фауста тоже оказалась весьма неглупа, только непоседлива очень. Женщин в Риме ставили не слишком высоко, и особенного ума от них никто не ждал. Марк только хмыкал, глядя, как четырнадцатилетняя Лета доставала записи и тыкала их в нос разошедшимся пекарям. Бухгалтерию здесь пришлось вести в восковых журналах-ордерах, и на каждого мастера имелась своя таблица, где записывался приход зерна. Общая мельница пока что оставалась лишь в мечтах. Отец Филипп сохранял молчание, а Марк его не беспокоил. Мельница — это наименьшая из его проблем.