Марк вышел с церковного подворья и ввинтился в городскую толпу. Тут и впрямь не так, как в Риме, где в гигантских императорских дворцах ветер гоняет по коридорам жухлую листву. В Равенне жизнь бьет фонтаном. На каждом углу — попины, где гогочущие солдаты пропивают свое серебро. Множество писцов, обнимая вороха свитков, движутся по улицам с крайне озабоченным видом. Стража на каждом перекрестке, и Марк возблагодарил бога, что оделся прилично. Его провожали внимательными взглядами дольше, чем хотелось бы. Наконец, у самой площади, куда выходила трехэтажная громада императорского дворца, его остановил патруль.

— Куда идти? — коверкая язык, спросил его рыжий воин, как перчатка затянутый в кольчугу. — Нельзя тут.

— Мне нужен один человек, доблестные, — поклонился Марк. — У меня для него важное послание. Он живет в Равенне. Если вы поможете мне его найти, я вас накормлю и налью вина.

— Да? И кто он есть такой? — спросил германец.

— Его зовут Аэций, — с замиранием сердца произнес Марк, который, как ни бился, означенного персонажа в Риме не нашел.

— Аэций… Аэций… — наморщил лоб стражник, и второй, стоявший рядом, тоже изобразил умственное усилие.

— Не из наших, — сказал, наконец, первый. — У нас в схоле нет Аэций. И среди трибунов нет. Я бы слышать.

— Вы вина хотите? — поднажал Марк, и воины одновременно кивнули. Они хотели. Первый схватил за плечо какого-то писца, и тот даже подпрыгнул в испуге.

— Ты, — поинтересовался воин у перепуганного чиновника. — Аэций нужен. Знать такой?

— Знаю, конечно, — нервно ответил писец. — Флавий Аэций — доместик (1) императора, в его свите служит. Да ты и сам его знать должен. Это тот лучник, которому наш август благоволит. Тот, что у гуннов в заложниках был.

— А-а-а! — одновременно кивнули воины и повернулись к Марку. — Да, слышать про такого. Давай силикву! Мы вино пить.

— А как его найти? — спросил Марк, опуская монетку в лапу германца.

— А мы откуда знать? — равнодушно отвернулся тот. — Во дворец твой Аэций. Проваливать, деревенщина глупый. Тебе нельзя тут ходить.

1 Доместик — в описываемое время свитский офицер по особым поручениям. Мог как командовать отрядом, так и выступать в качестве посланника или контролера. Подчинялся лично императору.

— Святой Петр, — закряхтел на рассвете Тит. — Дай здоровья пояснице моей!

Сын Марк ушел из города не вовремя. Даже если постараться, нельзя найти для этого более неудачного момента. Народ Спуска, собранный было в кулак, быстро почувствовал, что кулак разжался. Начались разброд и шатание. Пресвитер Филипп ушел в Равенну, Марк ушел вместе с ним, а больше здесь никого слушать не хотели. Тита уважали, но не боялись. Севера боялись, но не уважали настолько, чтобы слушаться. Здоровяка Зенона и драчуна Никиту не боялись и не уважали. Тупик.

Люди ссорились, бранились и таскали друг друга за грудки, брызгая слюной. На Спуск заходили группки сторонников победившего Евлалия, обещая здешним веселую жизнь. И вдобавок ко всем этим неприятностям в пекарню Тита нагрянула инспекция из префектуры. Экзактор, при нем писец-нотарий с восковой табличкой в руках и два аппаритора, рядовых служителя.

Экзактор, чиновник, ответственный за сборы и повинности, брезгливо повел носом по сторонам, не обращая внимания на склоненные спины мастеров. Провел пальцем по столу, зачем-то поднял его и осмотрел. Взял свежевыпеченный хлеб, понюхал, колупнул корку ногтем и скривился. Он разломил хлеб пополам, понюхал еще раз и отщипнул горячую мякоть. Пожевал сосредоточенно и выплюнул, изобразив на рыхлом лице самое что ни на есть отвращение. Здесь Тит не выдержал.

— Грех вам, господин, хлебом плеваться! Это же хлеб! Бог нам его для пропитания дал. А вы на пол его…

— Этой дрянью только свиней кормить, — заявил чиновник, и Тит сорвался.

— Мой хлеб хорош! Я от роду пекарь! Я у этой печи столько, сколько себя помню! Не смей мой хлеб хаять!

— Да, — удовлетворенно улыбнулся экзактор. — Мне говорили, что твой сын дерзок. Теперь я знаю, в кого он такой. Я на тебя, пекарь, штраф наложу. Пятьсот белых хлебов за свой счет сдашь.

— Так вот оно чего, — невесело усмехнулся Тит, растерявший все раболепие перед высшими. — Не в хлебе, значит, дело. Ломаете тех, кого люди слушают.

— Показывай склад и мельницу, — надменно произнес экзактор. — Мне кажется, мы еще не закончили…

Лета, побледнев как полотно, выскочила из лавки и побежала вниз по улице. Брата нет. Только один человек может ей помочь.

— Ты куда это бежишь? — дорогу ей заступил Прим.

— Там экзактор пришел, — разрыдалась Лета. — За то, что Марк людей к церкви привел, хочет пекарню штрафами разорить.

— Гунн! — свистнул Прим. — Беги на Длинную, приведи господина учителя. А ты иди назад, Лета. Ни к чему девице по переулкам бегать. Вдруг обидят еще.

Север прибежал тут же. Сел на бордюр, унимая рвущуюся в одышке грудь. Выслушал Лету, но в саму пекарню заходить не стал. Поостерегся.

— Плохо дело! — куснул он губу.

— Штраф пятьсот белых хлебов!

Девчонка, постигшая грамоту и счет, горько зарыдала. Худенькие плечи сотрясались в плаче. Это ведь без малого солид. Даже сейчас, когда дела идут хорошо, заработок целого месяца.

— Ты не понимаешь, девочка, — Север скорбно покачал головой. — Это только начало. Чиновники разоряют медленно. Через две недели они придут снова и найдут, что ваши накладные не в порядке. А потом им покажется подозрительным твое зерно. Его там будет слишком много или слишком мало. А потом проверят жернов, а потом весы. А после этого на складе не примут ваши хлеба. Скажут, что они плохи. Магистр до окончания разбирательства прекратит давать вам зерно, но все повинности оставит. И вот тогда наступит настоящий конец.

— Но почему? За что? — девочка подняла на него залитые слезами глаза.

— Когда простой человек слишком высоко поднимает голову, по этой голове бьют, — пояснил Север. — Марка здесь нет. Придется решать самим.

— Иди-ка домой, Лета, — легонько подтолкнул ее Прим. — Нам с господином учителем надо пошептаться. Франк! Последи за писцами. Как пойдут, скажешь.

Лета, шмыгая носом, пошла в пекарню, около которой топтались служители, а Прим и Север присели в переулке, нос к носу. Они что-то обсуждали. Минут через десять Север встал, озадаченно почесал затылок и сказал.

— И это меня называют скорбным на голову. Парень, да у тебя совсем мозги набекрень. Так делать нельзя!

— Предложи еще что-нибудь, господин учитель, — нервно улыбнулся Прим. — У нас ведь и времени почти нет. Если писцы дойдут до префектуры, хозяину Титу конец. А потом и нам с матерью конец, и Дециме твоей. Ей не простят, что она пекарню из-под носа сильных людей увела. И того, что она с тобой, тоже не простят. Не смотри на меня так, я же не слепой. О вас двоих можно фитиль разжигать.

— Пошли, — встал Север. — Придется пострадать во славу божию. Ведь я когда-то хотел мученический венец принять, а как случай представился, так уже и не хочу. Женщины! Женщины! Что же вы с нами делаете.

Экзактор Еливферий брел через толпу, едва сдерживая брезгливость. Могучий чесночный дух, царивший везде, где толкалось простонародье, угнетал его тонкое обоняние. Но деваться некуда. Между Субурой и Палатином, где стояла резиденция префекта Города, раскинулись форумы, обойти которые невозможно. Тут и суды, и торговля, и споры разрешаются. А сейчас, когда сторонники схизматика Бонифация посрамлены, споры не утихают с рассвета до поздней ночи.

— Грешник ваш Евлалий! — завизжал в пяти шагах от него какой-то сириец с подведенными глазами и цветастой повязкой на лбу. — Гореть ему в Геенне!

— Правильно! — поддержали его люди, и сириец, не жалея никого, начал рассыпать по сторонам удары костистых кулаков.

— Это Евлалий грешник? — возопил кто-то, немедленно ввязавшись в драку.