— Звали? — несмело спросил он.

— Подойди, — сказал Марк. — Знаешь, кто я?

Агапий с обреченным видом кивнул.

— Это облегчит дело, — усмехнулся Марк. — Я буду спрашивать, ты будешь отвечать. Соврешь — накажу. Ты вчера был в лавке?

— Был, — понуро кивнул тот.

— Один оставался?

— Нет… Да… Не помню…

— Ларец открывал? — притянул его к себе Марк.

— У меня ключа нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Марк слегка улыбнулся.

— Хорошо.

Он повернулся к Сирику.

— Почтенный, дай ключ.

Тот молча снял его с пояса. Марк покрутил ключ в руках.

— Хорошая работа.

Потом неожиданно спросил:

— А кольцо когда чинили?

— Весной… перед Пасхой.

— У кого?

— У Луция.

Марк посмотрел на Агапия. Юноша едва заметно побледнел.

— Ты тогда с отцом был?

— Не помню.

— Когда слепок снял? Когда отец в бани пошел? Или когда у кузнеца ключ забирал?

В лавке стало совсем тихо. Юноша резко поднял голову.

— Я… — он захлебнулся, а голос дал петуха.

Марк говорил спокойно, почти ласково.

— Неважно, когда ты снял слепок. Главное, что это сделал ты. Потом ты отнес его другому кузнецу, иначе Луций рассказал бы отцу. Так?

Парень молчал. Сирик непонимающе переводил взгляд с сына на Марка.

— Это правда?

— Нет! — Агапий взвизгнул, а не ответил. Марк продолжал:

— Теперь расскажи, сколько проиграл.

— Нисколько.

— Прим? — Марк повернул голову в сторону Зоиного сына.

— Семь силикв позавчера. Еще две вчера обещал за прошлое принести. Его уже бить собирались, но не били. Морда без синяков. Видишь, старший?

Это видел не только Марк. Видели все. Юноша закрыл глаза. Губы его затряслись, а по щекам потекли слезы. Он выдавил из себя:

— Все врут…

— Суд закончен. Я признал тебя виновным, — просто сказал Марк. — Будешь спорить? Посмеешь назвать меня в лицо дураком?

Марк подошел к сундуку. Положил ладонь на крышку.

— Замок не взломан. Второго ключа нет. Значит, посторонний открыть его не мог. Его мог открыть лишь тот, кто заранее сделал копию. Ты или кузнец? Насколько я знаю, Луций не играет.

Молчание стало тяжелым. Даже с улицы как будто перестал доноситься привычный гомон. Сирик смотрел на сына так, словно видел его впервые.

— Агапий!

Юноша судорожно сглотнул.

— Я… хотел положить назад…

— Когда?

— После игры… Я Фортуне жертвы принес. Думал, повезет мне.

Агапий вдруг сел прямо на пол, закрыл лицо руками и заплакал.

— Я думал… только один раз… Потом верну… Потом еще проиграл… Потом снова… У них кости подпилены! Жулье эти сирийцы!

Слова захлебнулись в рыданиях. Сирик медленно опустился на лавку. Казалось, за несколько мгновений он постарел лет на десять.

— Господи… — прошептал он. — Родного отца обокрал.

Евтохий тяжело вздохнул и спросил.

— Меня-то за что решил погубить, парень? Я ведь тебя с рождения знаю.

Агапий не ответил, только отвернулся.

— Потому что ты первый попал бы под подозрение, — вместо него сказал Марк. — Лавки рядом. Он рассчитывал, что ты узнаешь кошель и понесешь, чтобы вернуть.

Сирик долго молчал. Потом медленно поднялся. Подошел к Евтохию. И неожиданно низко склонил голову.

— Прости меня, сосед. Гнев помутил мой разум. Сам не пойму, как мог на тебя подумать такое. Ведь сколько лет тебя знаю…

Евтохий несколько мгновений смотрел на него, затем тяжело вздохнул и крепко обнял того, кто еще недавно называл его вором.

— Будет тебе, дружище. Не станем позориться перед всей Субурой.

Сирик повернулся к Марку.

— Мы, старший, за правосудием к тебе пришли. Скажи свое слово. Заплачу соседу штраф, сколько скажешь. И тебе за беспокойство тоже заплачу. Правильно говорят люди, велика твоя мудрость. Не по годам.

— Мое решение такое, — Марк засунул большие пальцы за пояс. — Агапий выплатит лавочнику Евтохию один солид. И эти деньги он должен заработать сам, честным трудом. Занимать деньги нельзя, брать у родных тоже нельзя. Пусть отдает по силикве, но каждый месяц. Скажем… в календы. А если он еще раз за кости сядет, ему сломают руки. Ты! — он ткнул в Агапия. — Ко мне подошел!

Когда парень сделал несмелый шаг, Север ласково произнес:

— Дети у меня просили притчи сегодня почитать, отрок. Тебе они тоже не помешают. Вот тебе притча двенадцатая:

— Уста лживые — мерзость пред Господом, а говорящие истину благоугодны Ему.

А потом ударом в скулу отправил Агапия на пол. Север поднял его за хитон, поставил на ноги и произнес:

— А вот тебе из Откровений Иоанна Богослова: участь всех лжецов — озеро, горящее огнем и серою!

И он ударил Агапия в живот, да так, что тот согнулся крючком, не в силах вздохнуть. Только хрипел, закатывая глаза. Парень присел на корточки, и его вырвало прямо на пол. Марк присел рядом и приподнял голову Агапия, заставив смотреть себе в глаза.

— Я же сказал: соврешь — накажу. Завтра к отцу Филиппу пойдешь, покаешься. Он суровую епитимью на тебя наложит. Потом придешь ко мне, будешь кельи после беглецов с севера убирать. Там такие неряхи встречаются, ты бы знал! И насчет сломанных рук я не шутил. Если сыграешь на деньги, мне донесут в тот же вечер. Ты меня хорошо понял, парень?

— Д-да, старший! — простучал зубами Агапий. — Все п-понял… Богом клянусь!

— О! — приятно удивился Марк. — Да ты смелый. В присутствии Севера богом поклялся. Теперь у тебя и вовсе нет дороги назад. Сломанными руками не отделаешься.

Он повернулся к лавочникам, смотревшим на это зрелище испуганными глазами, и вежливо спросил:

— Довольны вы моим решением, соседи?

— Весьма довольны, почтенный Марк, — кивнули торговцы. Даже мать Агапия, утерев слезы, кивнула. — А чем тебя отблагодарить, старший?

— Дружбой, — хмыкнул Марк. — Я денег не беру. Мне за Субуру обидно.

Валерия Евдоксия, славнейшая госпожа, с облегчением вышла из повозки (1), ступив на римские камни. Это Целий, квартал, заселенный знатью. Евдоксия с удовольствием вдохнула. Да, здесь, на вершине холма, воздух куда чище, чем в низине форумов. Флора и Сабина выпорхнули вслед за ней, треща, как сороки. За неделю путешествия они увидели больше, чем за несколько прошлых лет. А уж Рим! Толпы народу, несмолкающий шум и вопли торговцев ударили по ушам привыкших к деревенской тишине женщин.

— Мы приехали, девочки, — с облегчением выдохнула Евдоксия. — Это дом моей двоюродной сестры Валерии Паулины. Для вас она тетя или госпожа. Я очень надеюсь, что она еще здесь, а не уехала в Равенну.

Раб, слезший с козел, замолотил в двери домуса. За забором раздалось недовольное старческое кряхтение, и вскоре на улицу высунулся нос привратника, что, казалось, был старше самого Рима. Подслеповатый раб недоуменно посмотрел на гостей, а потом расплылся в щербатой улыбке.

— Госпожа! Да не то вы! Лет десять вас не видели! Заходите, ради Христа. Я немедленно доложу о вас.

— Тетя крестилась? — громко удивилась Флора. — Надо же!

— Многие сейчас отходят от старых богов, доченька, — вздохнула Евдоксия. — Сам август христианин. Что же теперь…

Они вошли в просторную прихожую, а, миновав ее, попали во внутренний дворик с бассейном. Евдоксия помнила здесь фонтан, но сейчас его нет. Мрамор бортов потемнел. Да и сам дом потерял былой блеск. Как будто годы согнули его. Покрылась мхом крыша, кое-где отлетела штукатурка, да и плиты двора треснули и проросли травой.

— Сестрица!

Полная, седоватая женщина раскинула руки и полезла обниматься. Она долго и со вкусом чмокала Валерию, а потом стиснула ее дочерей в могучих объятиях.

— Меммия Флора! Я ведь тебя совсем крошкой помню. А ты, наверно Меммия Сабина? Вы еще носите косы? Хм… Пора бы и голову покрыть (2), возраст вполне подходящий.

Валерия Паулина, не обращая внимания на недовольную гримасу Флоры, потащила их в дом.

— Фелиция! Где ты, негодная девка? — крикнула она. — Прими знатных дам. Помоги им переодеться! И воду для умывания принеси. Пошевеливайся, лентяйка! В триклиний их потом отведешь.