— Если с мастером договоришься, он поможет, — сказал Марк. — Если не возьмет, сюда придешь. Устрою в инсулу. Следующий!

Марк насмотрелся на бегущих от варваров мастеровых, врачей, юристов и отставных солдат. Сотни судеб прошло через него. После того как варвары десять лет назад перешли по льду Рейн и взяли Могонциак (3), Римский мир рухнул. Галлия в огне. Паннония, Реция, Норик и Германия опустошены. Мезию и Фракию разорили гунны, а Испанию — вандалы, аланы и свевы. Люди бежали в Рим, ослепленные надеждой. А когда они попадали сюда, то внезапно узнавали, что здесь их никто не ждет.

Стоявший перед Марком человек когда-то был тучен и уверен в себе. Теперь в его глазах поселилась тоска, а кожа щёк повисла брылями, обтягивая скулы. Даже грязная далматика, не по погоде тонкая, висела на нем мешком. Он стянул ее поясом, отчего ткань пошла складками. Рядом с ним стояла жена, пожилая, некрасивая тетка, брюзгливо поджавшая губы.

— Что-то умеете делать, уважаемый? — устало спросил Марк.

— Я куриал города Бракара (4), — важно выпрямился тот. — Мои земли захватили свевы.

— Делать что умеете? — переспросил Марк, у которого уже голова кругом шла от множества людей, каждый из которых считал, что раз уж он добрался до столицы мира, то на этом его несчастья уже закончились.

— Я владел землей! — возмущенно посмотрел на него беженец. — Я приехал в Рим, чтобы укрыться от бесчинств варваров.

— Тут все такие, — повел рукой Марк. — Я могу дать работу, помочь с жильем, подсказать, где первое время вам дадут хлеба. Я не смогу выдать вам землю, уважаемый. И колонов, которые будут платить вам оброк, я тоже не дам. В термы нужен истопник. Рыбаки ищут людей на засолку рыбы. Но это на весну. Гребцом на купеческий дромон пойдете? На виноградник работать? Печь сложить можете? Золотари требуются, дерьмо вывозить…

— Да ты спятил?

Бывший куриал смотрел с таким возмущением, словно Марк покусился на честь его жены. Лицо и шею забросало багровыми пятнами, а губы затряслись мелко-мелко.

— Простите, господин, — куриала решительно отодвинул невысокий человек с руками, в которые намертво въелась глина. — Я хороший печник. Из Паннонии бежал. За еду для семьи работать готов.

— Пекарня Курция в Субуре, — кивнул ему Марк. — Придешь завтра в полдень, скажешь, что от меня. Сначала в диаконию на форум зайдешь, заберешь хлеб, потом в пекарню. Дам тебе работу.

— Спаси тебя Христос, добрый человек! — обрадовался печник. — Приду я.

— А я? — возмущенно смотрел бывший богач. — А со мной как? Я землю потерял! Дом потерял! Мне как быть?

— Я всего лишь пекарь, уважаемый, — спокойно ответил Марк. — Я помогаю людям, попавшим в беду. Но нельзя причинить добро насильно. Вы же не умеете ничего.

— Я закончил школу в Гиспалисе! — выпятил тот грудь. — Я постиг риторику и грамматику. Неужели для меня нет места писца?

— Это вам в префектуру лучше зайти, — Марк встал, собираясь уходить. — Возможно, сиятельный Симмах ищет кого-то в свою канцелярию. Мне это неизвестно.

— Да что же это такое? — возмутился провинциал. — Разве в Риме не найдется места для человека моего положения?

— Нашлось бы лет тридцать назад, — ответил Марк уходя. — Сейчас — не думаю.

Бывший куриал, бывший богач и бывший обладатель огромного брюха отошел и сел спиной к стене. Точнее, не сел, сполз… На его лице не осталось никаких чувств. Кажется, он только сейчас понял, что его жизнь изменилась безвозвратно. По обвисшему лицу покатилась одинокая слеза. И даже зудевшая над ухом жена не могла вывести его из состояния ступора. Человек, вся жизнь которого осталась в далекой Испании, не имел в Риме знакомств. Он просто вошел в город, где до него нет никому дела. Никто не припас теплого местечка для грамотея, закончившего риторическую школу. В Риме не протолкнуться от таких. Они бьются на ступенях Юлиевой базилики за право составить купчую или завещание. Провинциальные адвокаты, писцы и члены городских советов селились на верхние этажи инсул вместе с вышедшими в тираж проститутками, нищими и поденщиками. И многие из них опустились на самое дно, не сумев приспособиться к своей новой жизни. Марк уже видел таких — сломанных, потерявших всякую надежду.

— Пойду я, святой отец, — он подошел к пресвитеру Филиппу. — Надо в пекарне помочь.

— Конечно, Марк, иди, — улыбнулся тот. — Господь да пребудет с тобой. Да! Вот еще что! Африканец Север — твой друг?

— Да, — недоуменно посмотрел на священника Марк. — А что с ним? Видел его вчера. Здоров был.

— Он душой мается, — улыбнулся в бороду пресвитер. — Помощь ему нужна. И так уж вышло, что никого он на этом свете не уважает, кроме тебя. Поговори с ним. И с ней поговори тоже.

— Хорошо, святой отец, — кивнул Марк. — Сегодня после ужина и поговорю. Скажите, что с выборами епископа?

— Нечем порадовать, — взгляд священника окаменел. — Сторонники архидиакона Евлалия Латеранскую базилику захватили. Префект города Симмах за него. И, говорят, светлейший Констанций тоже. Если так, дело плохо. Семь дьяконов нас даже в базилику не впустили. Заперлись, словно воры, и выборы провели. Гореть им в пламени Геенны!

— Понятно, — почесал затылок Марк. — А мы, значит, за Бонифация?

— Конечно! — возмутился священник. — Да как у тебя язык повернулся такое спросить!

Марк поднял на него невинный взгляд, похлопал для убедительности глазами, а потом заявил.

— Так мы люди маленькие, святой отец. За кого скажете, за того и будем. Нам в Субуре беспорядки не нужны. Порядок нужен, зерно и дрова вовремя. Нам хлеб печь надо.

— Вот ты лис, — понимающе хмыкнул пресвитер. — Хочешь меня обязанным сделать? Ладно, получилось у тебя. Говори людям, что епископ Бонифаций богу угоден. За него большинство настоятелей. А архидиакон Евлалий… Болтают, любит роскошь… с юношами водится… Кто знает, правда ли? Но слухов вокруг него много.

— Насчет последнего правда, святой отец? — испытующе посмотрел Марк. — А то скажу где-нибудь, а мне язык калеными клещами вырвут.

— Рядом не стоял, но слышал от других отцов, — поморщился пресвитер. — Много плохих людей в церкви приют нашли. Потому и терзают нас варвары, за грехи наши. Не иначе, последние времена наступили. Недолго второго пришествия ждать.

— И я так думаю, — тактично согласился Марк и пошел домой, сделав большой крюк. Он в пекарню Децимы зайдет.

Улица Лонга от церкви в четверти часа неспешной ходьбы, и Марк поспел как раз к ужину. Хозяев он нашел в пекарне. Децима с малышом Онуфрием и Север чинно ломали хлеб и макали его в масло. Вдова уже не напоминала испуганного мышонка. Напротив, она расцвела, став вполне привлекательной молодой женщиной. Даже волосы расчесала, укрыв их скромным, но весьма недешевым платком. Украшений на ней никаких. Траур у римских вдов — двенадцать месяцев, а за его нарушение грозит суровое наказание.

— Марк! — обрадовался Север, прервав неловкое молчание.

У них с Децимой всегда так было. Когда разговор не касался дел пекарни, оба превращались в полных идиотов, что могло означать только одно. Эти двое друг по другу сохли, но как об этом сказать, не ведали. Север — сирота, вырос при церкви, не зная нормальной семьи. А Децима едва успела распробовать женскую долю, как ее муж умер. Ей ведь и восемнадцати нет. Она своего мужа не знала почти, большую часть времени проводя в трудах.

— Раздели с нами ужин, почтенный Марк, — обрадовалась Децима, а Онисим протянул к нему ручки.

Конфету бы дать, запоздало подумал Марк, да нет у меня. Конфета… Вот проклятье!

— Благодарствую, почтенная матрона, — сказал он и присел рядом, отломив хлеб и налив себе вина. — Пусть божье благословение пребывает над этим домом.

— Аминь, — наклонил голову Север.

— Как дела в пекарне? — спросил Марк.

— Грех жаловаться, — ответила Децима. — Не хуже, чем раньше. Последний урок выполнили вовремя, а то, что недосдали на склад, уже возместили. Как муж умер, печь стояла. Мне много в долг записали. Думала, и не выпутаюсь из всего этого. Спасибо Северу, спас меня.