— Почтителен, — пророкотал куратор. — Хлеб сдает должного качества. Не знаю, какая фурия подтолкнула его на такое.

— А ты, Либерий? — Марку на мгновение показалось, что викарий недоволен предыдущим ответом.

— Этот юноша иногда бывает дерзок, — ответил Либерий. — Он молод и глуп. Но по хлебу ни к нему, ни к его семье нареканий нет. Сдают урок вовремя и должного качества. Оба крепкие мастера, господин, но сцепились из-за пекарни.

— Распустил ты своих людишек, Либерий, — чиновник откинулся в кресле. — Совсем не следишь за ними. Того и гляди, резать друг друга начнут. Непорядок!

— Все исправим, господин, — опустил голову багровый от стыда магистр. — Простите мой недосмотр.

— Решение таково, — заявил викарий. — Налицо деяние, нарушающее общественный порядок и священные законы августов наших Гонория и Феодосия. Печь была остановлена, и это засвидетельствовано нотарием префектуры. Причина остановки — вмешательство присутствующего здесь пекаря Марка, сына Тита. На первый раз он обойдется без порки. Но на него наложен штраф. Он сдаст тысячу хлебов секундариус сверх обычного урока. Он выпечет его из своего зерна.

— Да, господин, — покорно кивнул Либерий. — Взыщем.

— Это не все, — махнул рукой Аврелий Альбин. — Я даю на примирение три дня. Эти двое… — викарий показал на пекарей, — должны прийти к соглашению. Если этого не произойдет, экзактор наложит печать на печь, и туда будет назначен новый управляющий. Все свободны!

1 Faciem durum cacantis habes' — у тебя рожа, как у страдающего запором. Грубое уличное оскорбление.

Марк таскал хлеба из печи, жмуря глаза от невыразимого жара. Один из работников свалился в лихорадке. Вроде не малярия, но плох: кашляет до рвоты и хрипит. Как бы не помер. Марк поморщился. Лекарств тут нет никаких, а смерть в тридцать лет — дело обычное. Гребцы вообще редко живут больше. Прямо на весле и мрут. Разве у пекаря работа проще?

— Что дальше делать будешь? — спросил отец как бы между прочим. Он за полтора солида убытка сыну и слова не сказал. Только покряхтел в расстройстве.

— Ничего, — ответил Марк, бросая на стол горячие хлеба. Это последние.

— Почему? — спокойно спросил Тит, сев напротив.

— Проверим, у кого яйца крепче, — ответил Марк.

— А если ты ошибся? — наклонил голову Тит.

— Если я опять… — Марк подчеркнул это слово. — Если я опять ошибся, отец, пекарню опечатают и поставят управляющего от коллегии.

— Убытки, — спокойно заметил Тит.

— Убытки, — согласился Марк. — Но что делать? Кто не рискует, тот не пьет старого фалернского.

— Ну ты сказал, — захохотал Тит. — Старое фалернское! Да его после Алариха по всей Италии не найти. Теперешнее, говорят, совсем не то.

Он подумал немного и добавил.

— Хотя я и теперешнего никогда не пил. Не для пекаря то вино.

Тит обнажен до пояса. Мускулистая грудь вздымается в тяжелом дыхании. Марк даже вздрогнул, вспоминая, как этот здоровяк собирался умирать год назад. Оказывается, массаж в термах и наемные работники изрядно продляют пекарю жизнь.

— Может, пойдем к Захарию? — промямлил Тит, пряча глаза. — Поговорим?

— Да не о чем мне с ним разговаривать, — спокойно ответил Марк. — Он мои условия знает. Если придет, поговорим. Если нет, будем в суде решать, как дела вести.

— Тебя префект заставит долю продать, — покачал головой Тит. — Никто не позволит печь остановить. Почуют, что от тебя смута исходит, снова начнут душить.

— Два дня, отец, — сказал Марк. — У нас есть еще целых два дня.

Он сел и вытер горошины пота со лба. В пекарне горячо. Казалось, даже камни свода напитались лютым жаром. Марк тоже работает голым по пояс. Пока печь горяча, иначе никак. Мокрый насквозь хитон прилипает к телу, сжимая его мерзкими объятиями. Марк в последнее время начал добавлять соль в поску. Так вроде бы в горячих цехах положено. Всем понравилось.

В пекарню вошел медник Феликс. Невысокий и тощий, с нездоровым цветом лица, как и у всех, кто занимается бронзовым литьем. Он жил в начале Спуска, почти у самых Виминальских ворот.

— Привет вам, соседи! Принес я, Марк, твою штуковину. Умаялся, пока вылил. Мальчишка мой неделю форму из воска лепил. Не расплатишься теперь. Работа дорогая.

— Это чего такое?

Тит с ошалелым видом крутил в руках бронзовый круг, украшенный множеством одинаковых шестиугольных отверстий. Марк молча взял три хлеба и сунул их в руки меднику.

— Завтра еще приходи, почтенный. Только после полудня, когда на продажу печем.

— Да что это такое? — не выдержал Тит.

— Это чистые деньги, отец, — Марк любовно погладил бронзовый круг. — А называется эта штуковина пельменница.

— Как⁈ — выпучил глаза Тит. — Я такое даже повторить не могу!

Да, действительно, задумался Марк. В латыни нет звука ц. Как же ее назвать?

— Это форма для маленьких гуннских пирожков, — пояснил он. — Завтра покажу.

— Чистая бронза! — простонал Тит. — Неделя работы! Может, и впрямь, сын, фурии обуяли тебя?

— Чебуреки уже повторили, отец, — жестко сказал Марк. — На Большом рынке их продают. Подозреваю, что это лавка Либерия. Скоро их будут продавать везде. Клиента нужно удивлять, отец.

— Да я согласен, — покорно кивнул Тит. — Жаль только, что ты решил с меня начать. Вот я удивлюсь, когда ты мне цену назовешь…

— Вечером пробовать будем, отец, — подмигнул ему Марк. — Жди гостей.

Презентация пельменей прошла в узком составе. Семья Тита, семья Зои, Север с Децимой, пресвитер Филипп и дьякон Евгений. Святых отцов позвали, дабы благословили начинание, и они ломаться не стали. Тут они вообще очень часто ходили по домам, беседовали с людьми и наставляли паству на путь истинный. Не зажрались еще. Да и когда бы им зажраться? Даже Рим языческий наполовину, а итальянская деревня — почти сплошь. В провинциях и того хуже. Галльская Массилия и Лугдунум скорее иудейские города, чем христианские (1). Потому-то доступны в общении пресвитеры и епископы. Не все они живут подобно богатым сенаторам. Хватает и тех, кто возложил на себя аскезу, питается хлебом и бобами.

Марк лихо раскатал тонкий блин пресного теста, бросил его на пельменницу, а потом щипками наложил фарш. Следующим блином он укрыл мясо и раскатал скалкой. Поднял форму и выдавил пальцем одинаковые, как ячменные зернышки, пельмени. Народ безмолвствовал, поедая невиданное зрелище расширенными глазами. Дьякон даже перекрестился от чувств.

— Ма, вода закипела? — спросил Марк, раскатывая следующий блин. Народу много. В один заход всех не накормить.

— Ой! Да! Нет! Посмотрю сейчас! — очнулась Марцелла и засуетилась у очага, сложенного в пекарне.

— Чудеса, — крякнул отец Филипп. — Не устаю удивляться тебе, Марк. И вроде просто все, играючи… А одну такую форму сделать — большая работа мастера нужна.

— А можно мне пальчиком потыкать? — на Марка уставились умоляющие глазенки Франка.

— Эй! — возмутились братья. — Мы тоже хотели!

— Тогда сами делайте, — милостиво согласился Марк. — Вам же их готовить потом.

В начавшейся драке победил Прим, который позволил всем выдавить пельмени на стол. Даже Фауста это сделала и захлопала в ладоши от восторга. А Марк в это время набросал в воду кореньев и прокипятил немного, проклиная дороговизну перца. Вот бы горошка сюда!

— Готово! — заявил он через десять минут.

Разлил по глубоким плошкам бульон, в котором плавало по пять пельменей, и щедро бросил туда нарезанной зелени.

— Угощайтесь, гости дорогие. Макайте в уксус или в гарум.

— Это необычно, — сказал через минуту пресвитер Филипп, положив ложку, — но весьма вкусно. Господь благословил тебя острым умом, Марк.

— Не таким острым, как я сам о нем думаю, святой отец, — хмыкнул Марк.

— Это всё юношеская гордыня, — понимающе кивнул отец Филипп и снова отдал должного пельменям. — Первые успехи вскружили тебе голову. Ты начинаешь думать, что жизнь будет такой, как ты того возжелаешь. Но жизнь не такова. Она каждого поставит на то место, которого он заслуживает. Те, кто сильно спешит, часто попадают…