— Вот этот вас спрашивал, господин, — раздался голос дворцового служителя, который неуловимым движением выхватил монету и удалился вместе с вазой.

Эпический герой, покоривший вечность, оказался среднего роста мужчиной до тридцати, довольно приятным, с густыми волосами, подрезанными челкой надо лбом. Он одет в тонкую льняную далматику, перетянутую таким поясом, что Марк дар речи потерял. Чеканных золотых пластин на ней хватило бы всей его улице лет за десять хрисаргир оплатить.

— Господин! — Марк почтительно поклонился. — У меня для вас важное сообщение. Прошу выслушать до конца.

— Говори, — настороженно произнес Аэций.

— Молился я, и было мне видение, — Марк набрал воздуха в грудь. — Святой Петр явился и сказал мне, что вам суждено спасти империю от гибели.

— Ты кто такой? — резко спросил доместик, ноздри которого начали раздуваться от гнева.

— Я Марк, пекарь. Простой человек из Субуры.

— Святой Петр рассказал тебе обо мне, пекарь? — насмешливо спросил Аэций. — Да ты пьян? Или просто дурак? Я велю выбросить тебя отсюда.

— Очнулся я после молитвы, господин, — затараторил Марк, облившись потом. — А в руке у меня вот это! Святой сказал, что пока это на вас, вы не погибнете в битве. Раны будут, но смерть обойдет вас стороной. И вы будете расти в чинах.

— Это что, серебро? — Аэций удивленно крутил в руках крошечную икону с ликом святого Петра.

— Серебро, господин, — ответил Марк. — Я простой пекарь. Мне столько и за два месяца не заработать.

— Ты не переплавил это и пришел из Рима, чтобы отдать мне? — изумленно посмотрел на него Аэций. Он все еще не верил в происходящее.

— Все так, господин, — поклонился Марк. — И я предвосхищу ваш вопрос. Я не жду награды. Более того, я ее не приму.

— Но почему? — Аэций совершенно растерялся. — Ты достоин награды.

— Я уже вознагражден, господин, — ответил Марк. — Когда воля святого забросит вас на самый верх, просто вспомните, что в Риме у вас есть верный слуга.

— Как тебя? — переспросил Аэций.

— Марк. Марк с Субуранского спуска. Я пекарь. Меня все знают там.

— Я запомнил тебя, человек из Субуры, — задумчиво произнес Аэций. — Все это похоже на дурную шутку или на интригу врагов. Но что может быть опасного в лике святого, я не понимаю.

— Позвольте уйти, господин? — поклонился Марк.

— Иди, — Аэций смотрел на него не мигая. — Странный ты, человек из Субуры.

— Да, мне это часто говорят, — ответил Марк. — Как думаете, святой Петр явится мне еще? Найдите меня, когда станете великим. Я вам обязательно расскажу.

Всю следующую неделю Субуру трясли как грушу. По домам ходили слуги префекта и опрашивали всех подряд. Они искали какого-то мальчишку и сирийца. Пекаря Тита допрашивали раз десять, и каждый раз новые люди. Если бы вся улица не заявила, что он в тот день шагу не сделал за порог своей пекарни, плохо бы ему пришлось. Чиновники префекта грозили бичеванием и казнью на арене. Даже клятвы на святом кресте не помогли. Титу просто не верили.

— Да не делал я этого! — в сердцах заревел пекарь, когда к нему пришли в очередной раз. — Хотите, на пытку берите! Я хлеб пек! Хлеб! Меня вся улица знает! Я не варнак какой-то! Я мастер уважаемый!

— А кто это сделал? — пристально посмотрел на него чиновник. — Кого ты подговорил, пекарь, на это преступление?

— Когда подговорил? — Тит устало сел за стол. — Я же не выходил отсюда.

— А кто выходил? — наседал чиновник.

— Я выходила, — сказала Лета. — Может, это я и убила их, господин? Вы не смотрите, что тощая, я боевая с ножом.

— Уймись, дурочка, пока и тебя на пытку не взяли, — брезгливо скривился чиновник. — Сама в преступлении признаешься. А ты, пекарь, берегись. Ты под подозрением теперь. Убийство слуг императора тебе с рук не сойдет. Ты единственный, кому их смерть выгодна.

— Да в уме ли вы, господин? — горестно усмехнулся Тит. — В чем выгода моя? Что вот-вот под плеть лягу? Под плетью в чем хочешь признаешься. Даже в том, чего не делал. Не убивал я никого. Я отсюда только к закату вышел.

— Смотри, негодяй, — погрозил чиновник и вышел за порог.

Понемногу мучения пекаря Тита сошли на нет, но город как будто сквозь сито решили пропустить. Убийство чиновников префектуры — неслыханное преступление. Ничего подобного даже старики-сенаторы припомнить не могли. Только скорбно качали головами и сетовали на обнаглевшую чернь.

Волей-неволей ржавое колесо правосудия скрипнуло, и по улицам пошли нотарии префекта и стражники городских когорт. Никаких других дел у чиновников не осталось. Все силы бросили, чтобы преступление раскрыть. Они опрашивали всех подряд, а рабов секли без лишних разговоров. Пытать гражданина без доказательств нельзя по закону, а вот рабов можно. Вопль возмущения разнесся над Субурой, Виминалом и Целием. Люди не понимали, за что их имущество калечат. Может, варнак вообще не отсюда. Мало ли что какого-то писца неподалеку зарезали. Это же Рим, тут все время кого-то режут. Может, убийца давно в катакомбах прячется.

Стража пошла по городу частым бреднем, собирая и просеивая десятки пустых доносов. Сирийцев в Риме тысячи, и нескольких из них посадили в подвал префектуры. Туда же гнали и всех подозрительных, с побитыми лицами, переловив попутно множество беглых рабов, колонов, уличных разбойников и дезертиров. А мальчишек подходящего возраста в Риме столько, что голова кружится. Презренная чернь плодится без остановки…

Слуги августа заметили одну странность. В трущобах Субуры люди стали уж очень молчаливы. Зыркают исподлобья и говорят так, что не понять ничего. Уклончиво отвечают, да еще и с таким видом, будто одолжение делают. Соглядатаи сказали, что тут новое правило появилось — силенциум, молчание. И означало оно следующее: то, что произошло в Субуре, остается в Субуре. Слишком болтливым могут и бока намять.

А потом особенно въедливый нотарий высек рабов некой Децимы с улицы Длинной и выяснил, что один ее работник славится весьма буйным нравом. И как раз в тот день он вернулся домой побитый, после чего пил вино с мальчишкой лет тринадцати. Прим того мальчишку зовут. Он где-то неподалеку живет.

Ржавое колесо правосудия скрипнуло еще раз…

Через пыточную прошло уже множество людей. Вопли стояли такие, что префектура едва не рухнула. Ликторы лютовали, меняя истрепанные плети. Перепороли множество сирийцев, множество тех, кто был в тот день на форуме, и даже несколько мальчишек, схваченных под горячую руку.

Нотарий устал. Перед ним лежало множество восковых табличек, исписанных глупостями, выбитыми из одуревших от боли людей. Толку от написанного ровно никакого. Все они свою вину отрицали.

— Еще один остался, господин, — потный, изможденный работой ликтор вытер пот со лба. — Может, передохнем. А? Ну мочи уже нет. Все руки отмотал. А этого я помню. Он на всю голову скорбный. Ругаться будет и хохотать.

— Потом отдохнешь, — решительно заявил нотарий, который ужасно хотел попасть домой до темноты. — Тащи его сюда.

— Слушаюсь, господин, — уныло заявил ликтор и вышел в коридор.

— Эй вы, африканца ведите! Не ходит? Ну, тогда несите! Господин викарий велел его с пристрастим допросить. Уж больно гадостными словами его этот схизматик попотчевал.

Избитого Севера втащили на руках и привязали к скамье. Он весело скалил белые зубы и рычал, когда плеть падала на его окровавленную спину. А потом жуткая боль победила, и голова его бессильно упала на скамью. Сыск в Риме не отличался особенной игрой ума. Времена Цицерона остались в прошлом. Тут сначала били, потом задавали вопросы, а потом снова били. Этот день исключением не стал.

— За что ты убил экзактора Еливферия и его людей?

На Севера вылили ведро воды, и он замычал, отрицательно мотая головой. Били его уже не первый день, но вырвать признание так и не смогли. Как не смогли найти мальчишку, с которым он пил в тот день. Прим словно сквозь землю провалился. Мать клялась всеми святыми, что не ведает ничего, а братья, даже получив плетей, не признались. Только выли, как полоумные, и молили о пощаде.