Север слабо улыбнулся и обмяк. Ему не привыкать муки терпеть.

— Децима! — Марк повернулся к заплаканной вдове. — Много воды и частая смена повязок. Соль вытянет гной. Мешай один к десяти, не больше и не меньше. А я вечером приду. Поняла?

— Поняла, — часто-часто закивала та. — Все сделаю, как ты велел. Молиться день и ночь буду.

— Это не помешает, — с серьезным видом сказал Марк. — Но, пока молишься, не забывай повязки менять. А я, с твоего позволения, пойду. У меня дела.

На удивление, дела и без него шли неплохо. Марк еще раз убедился, что люди во все времена одинаковы, а старая истина: «Все, что не является некрологом, послужит рекламой», работает даже в древнем Риме. Тихий протест против власти привел к тому, что чебуречная Зои превратилась в городскую достопримечательность, а пироги от Тита и Марка стали брать вдвое чаще. Экзакторов в Риме ненавидели люто, до скрежета зубовного, а потому римляне щедро бросали медяки матери отчаянного паренька, удивляясь необычному вкусу гуннских пирожков.

— Как дела, Зоя? — спросил он, сунув голову в лавку.

— Да сдохну скоро, — обреченно сказала бывшая проститутка. — Тяжек честный хлеб, Марк. Зато и зарабатываю я, как между Примом и Секундом… Когда молода и красива была. Не то что сейчас. Прим! Мальчик мой!

Тут она всхлипнула в переживаниях. Суд еще не скоро.

Сыновья ей помогали вовсю. Секунд резал мясо и лук, Франк принес дрова, а Гунн лепил чебуреки вместе с матерью, бросая их в кипящее масло. Марк не стал мешать и пошел домой. Они вечером встретятся, когда выручку делить будут. У Леты не забалуешь. Она наизусть помнила закладку мяса и лука, а тесто и вовсе шло из пекарни. Его подмастерья готовили.

В пекарню Тита народ тоже валил валом. Про нее теперь знали вообще все, а многие даже припоминали, как юный убивец приносил им заказ. Они видели его в церкви, где он каялся перед иконами святых. Что характерно, весь Рим был уверен, что это Марк с Титом экзактора завалили, выйдя сухими из воды. Теперь им люто завидовали, считая невероятно удачливыми проходимцами. Еще бы! Целый солид сэкономить! Моральная сторона вопроса горожан волновала не слишком. Ну где, скажите, мораль и где экзактор?

Незнакомый, звероватого вида мужик с плетеной корзиной и надписью на спине зашагал вниз по Спуску, постукивая крепким посохом. Тит начал взрослых на доставку нанимать. Деньги неплохие, а детей вот-вот грабить бы начали. Варнаки пронюхали, где поживиться можно. А этот, если что, посохом отобьется. А то, может, и нож под туникой прячет. Морда у курьера суровая.

— Как дела идут, мама? — спросил Марк, зайдя в лавку.

— Слава господу, — осторожно ответила Марцелла, что в ее исполнении означало высшую степень довольства. — Грех жаловаться, сынок. Никогда не пекли столько. Иди пока, не нужен ты. Квинт с парнями справляются.

— Ну, не нужен и не нужен, — обрадовался Марк. Решил: сяду со стаканчиком вина и буду умные мысли думать.

Он вышел во двор, умостился около грубо сколоченного столика и налил себе. Тут мать с отцом теперь часто заседали. Вот и кубки их стоят. Как молодые стали. Марк слышит, как они возятся по ночам. Перегородка тоненькая.

— Им ведь и сорока нет, — хмыкнул он. — Молодые совсем, а сами себя стариками считают. Вот времена…

— И-и-и-и! — Лета обняла его сзади, покрывая поцелуями щеки, лоб, нос…

— Братик, я тебя люблю! Ты такой! Такой!

— Ты чего это разошлась? — обнял он ее, вдыхая аромат чистого девичьего тела, дыма и хлеба.

— Это ведь ты? — уставила она на него палец. — Ты устроил так, чтобы отец Филипп Русцию денег занял? Я знаю! Он теперь свободен! Свободен! И лихвы нет! Меня Сергий замуж зовет!

— Ты ему ничего не сказала? — отстранил ее от себя Марк.

— Нет, — замотала головой Лета. — Я что, дура по-твоему? Кто же будущего мужа такими словами унизит? Это глупее Евфимии надо быть.

— Молодец, — поцеловал ее Марк в чернявую макушку. — Только замуж ты сейчас не пойдешь. Я тебя не пущу.

— Почему? — глаза Леты начали наполняться слезами, превращаясь в две влажных сливы. — За что ты так со мной?

— Ты себя видела, сестра? — Марк поставил ее перед собой и покрутил. — Ты же как веточка тонкая. Помрешь в родах.

— Не помру, — брызнула та горючими слезами. — У меня уже полгода как женская кровь идет. Я могу замуж!

— Пока не обабишься, не пойдешь, — покачал головой Марк. — Я не разрешу.

— Ты не отец мне, — зарыдала Лета. — Ты чего это себе позволяешь?

— Пойдешь за своего Сергия, но позже, — утешил ее Марк. — Когда сиськи и задница появятся. Я договорюсь.

— И-и-и-и! — снова завизжала Лета и убежала счастливая.

А Марк налил себе еще немного и почти уж выпил, как вдруг послышалось:

— Ты Марк, которого старшим зовут?

Напротив него стоял ровесник. Худой парень, мосластый, но явно очень сильный. Лицо угловатое, словно рубленное топором. Волосы рыжеватые, глаза быстрые, злые. Уличный босяк. Он, кстати, босой.

— Я, — подобрался Марк. Опасный малый, очень опасный.

— Я с того берега, — гость без спроса сел за столик и налил себе вина в пустой кубок. — Человек от тебя приходил, сказал, что ты хлебом платишь за тех, кто тебя покалечил. Так?

— Так, — поднял кубок Марк. — Твое здоровье…

— Берт, — оскалился тот. — У меня имя германское, длинное. Его не выговаривают здесь. Так что просто Берт.

— Как скажешь, — стукнулся с ним Марк. — Ты нашел их?

— Нашел, — кивнул тот. — Начал Прима искать, а его нет нигде. Народ в Субуре онемел просто. И смотрят все зверем. Думал, поколотят меня. Почему так?

— Прим экзактора зарезал, — пояснил Марк. — В церкви сейчас прячется.

— О-ох! — округлил глаза Берт и поставил кубок. — Я слышал про это. Отчаянный малый, уважение ему от нас всех. Я бы не рискнул. И за что вы его?

— Зарезали, значит, было за что, — напустил туману Марк, и Берт понимающе кивнул. — А на людей не обижайся. У нас в Субуре болтать с чужаками не принято. Правило у нас такое: силенциум, молчание. Все, что в Субуре произошло, в Субуре и остается.

— Круто дела ведешь, старший, — уважительно посмотрел на него Берт. — Что ж ты человека своего не уберег? Ему теперь смерть лютая грозит.

— Он не умрет, — отхлебнул Марк. — Его вытащат.

— Чудеса-а, — растерялся варнак. — Слухи ходят, что какой-то пекарь большие дела в Субуре проворачивает, но я не думал, что это ты. Что с людишками делать? Если заплатишь, зарежем и в Тибр бросим. Или на видном месте оставим и слух пустим, от кого привет, значит…

— Не нужно лишней крови, — покачал головой Марк. — Просто палками проучим. Я бы и этого не стал делать, но оскорбление спускать нельзя. Уважать перестанут. Сегодня этих простишь, а завтра людей с моим товаром грабить начнут. А потом кто-нибудь сестру обидит. Нет, Берт, людей накажем соразмерно их вине. Только для начала узнать надо, кто их на это дело подрядил.

Бродяга ушел, а Марк с облегчением выдохнул. Не так-то просто исполнять непривычную роль перед тем, кто слабину чует шкурой. Пока слава работает на него, но кто знает, что будет потом? Если его слабину почуют такие вот Берты, разорвут в момент.

Да, это были они. Пятеро варнаков из Заречья, которых наняли за серебро поучить одного наглого человечка. Работа привычная, деньги хорошие. Вот они и согласились. Варнаки даже не думали отпираться. Умолять не стали, лишь смотрели обреченно, не ожидая ничего хорошего. Неспроста ведь в твое жилище вламываются на рассвете, приставляют к шее нож и вяжут по рукам и ногам.

Марк брезгливо оглядел очередное бандитское логово. Сарай, где когда-то держали телегу. Сейчас он пустой. На полу черепки, засохшие лужи вина и рыбьи кости. На стене висит пандура, удивительно неплохая, дорогого дерева. Видимо, из добычи. Не успели продать.

Марк снял со стены это римское подобие домры и провел пальцами по туго натянутым струнам. Их всего четыре. Инструмент гулко завибрировал, радуясь, что хоть кто-то захотел услышать его голос. Марк вздохнул и отложил пандуру в сторону.