— Замолчи! — поднял руку Виктор. — Ты ничего не говорил, я ничего не слышал. Можешь обсудить это с Марком, а он, если сочтет нужным, обсудит со мной. Разговор не пустой, говори смело. Сам сюда никогда не приходи. Нельзя, чтобы тебя люди видели. Веди дела через Марка.

— Опять уважение тебе, законник, — оскалился гость и вышел, нежно затворив за собой дверь.

— Уф-ф! — выдохнул Виктор. — И как Марк с ними общается? Чуть сердце не выскочило. От него ведь кровью разит, как от скотобойни.

Тем не менее, он снова откинулся на спинку кресла, гоняя в голове многообещающие варианты. Это ведь Рим, а не захудалыйЛондиний. Здесь какая-нибудь невзрачная хибара может стоить, как крепкая вилла в Британии.

Флавий Виктор, чем заняты твои мысли? — подумал он, уставив взгляд в потемневшие балки потолка. Ты почтенный адвокат, а якшаешься с отпетыми бандитами. Ты всерьез думаешь, как почище обтяпать это дельце… Как ты пал…

Он посидел еще немного, вздохнул и подумал снова:

Грязь? Допустим, у этих людей не слишком чистые дела. Но много ли я получу на купчих и судебных тяжбах? Имя придется зарабатывать заново, и это долгие годы. А ведь я уже далеко не мальчик. Помилуй, господи, грешника. Я жить хочу. И дети мои хотят жить. Сил уже нет слушать притворные стоны шлюхи и пьяную брань нищего. Чем моя семья это заслужила?

И он в очередной раз перечитал подготовленную купчую и мандат. Все верно, до последней буквы. Валерия Евдоксия и Марк придут сегодня до заката. У них какие-то дела с отцом Филиппом, но его это не касается. Ему за эту сделку уже заплачено, и он будет ждать…

— Дорогу высокородной Валерии Евдоксии! — над Субуранским спуском раздался протяжный голос раба. Носилки, окруженные клиентами рода Меммиев, несли по улицам Субуры, приведя тамошнее население в шок и трепет. Давненько тут сенаторов не видели.

— Мириам! Мириам! — раздался визг Евфимии, которая, по своему обыкновению, торчала в окне. — Да где ты? Смотри, что делается!

— О-ох, соседка! — в восьми шагах напротив показалась старая подружка и соперница. — Роскошь-то какая! А чего там Марк делает?

— Какой Марк? — заверещала на всю Субуру Евфимия. — Наш Марк? Ой, правда! Ма-а-арк! А ты чего там делаешь?

Процессия из двух носилок медленно шла по улице. На первых возлежала сама Валерия Евдоксия, а на вторых — Сабина, которая увязалась за матерью. Девушка жадно смотрела по сторонам, впитывала незнакомые запахи и рассматривала людей в окнах и на тротуарах. Старики, сидевшие у стен, провожали ее долгим взглядом, а какой-то щуплый мальчишка бежал чуть позади и орал.

— Гунн! Гунн! Да где ты, дурень? Глянь, какая рыба к нам заплыла!

Марк шел рядом с носилками Валерии, показывая ей местные достопримечательности. Та, впрочем, их не оценила, и на облезлые, закопченные фасады поглядывала с плохо скрываемым омерзением. Узкая улица пугала знатную даму. Она давила жутковатой высотой домов, множеством лиц простонародья и грубыми криками. Это место было противно ей до того, что снова захотелось на виллу, в привычную и размеренную деревенскую тишину. А вот Сабина не испугалась. Она с любопытством вертела головой по сторонам, раздувая ноздри точеного носа.

— Эй, светлейшая госпожа! — рядом с ее носилками побежал мальчишка с раскосыми глазами. От него пахло резко и вкусно. — Дай силикву! Я тебе чего покажу-у…

Он каким-то хитрым способом засунул пальцы в рот, растянул губы в уродливой улыбке, потянул веки вниз, оскалил зубы и высунул язык на совершенно невозможное расстояние. Сабина, увидев получившуюся рожу, упала на пурпурные подушки, заливаясь смехом. Мальчишка был просто уморительный.

— Гунн! — резко крикнул Марк. — А ну, в лавку пошел! Кто матери поможет? Даже не думайте ничего здесь подрезать! Парни, проверьте кисти и накладки на носилках. Франк, верни, что взял! Вы думали, я не замечу?

— Да мы ничего, старший! На память хотели! — понурились мальчишки и отстали.

— Простите их, госпожа, — извинился Марк. — Они работают так. Один рожи корчит, а второй в это время крадет. Сорванцы, что с них взять.

— Это ужасно! — Евдоксия поморщилась, увидев, что Сабина прыснула в кулак. — Плетей им дать. Какое гадкое место!

— Вот этот дом я у вас покупаю, госпожа, — Марк повел рукой. — Видите, дельфин на фасаде. Он изрядно поблек, но я думаю его подновить.

— Остановите здесь, — скомандовала жена сенатора.

Она с тоской в глазах разглядывала черную кайму стен, горы битого кирпича и пустые пролеты, где торчали почерневшие огрызки балок. Она хорошо помнила это место. Она ведь была тут, еще до Алариха, сразу после свадьбы. Тогда этот дом кипел жизнью. В его окнах торчали лица кумушек, по стенам лезли вверх черные крысы, а из подъезда било острым запахом мочи. Но тогда она вдыхала его с наслаждением, потому что это был запах золота. Инсула давала восемьдесят солидов в хороший год. В год похуже — шестьдесят-семьдесят. Все их кампанское имение дает лишь втрое больше.

— А ведь тут было шесть этажей! — по ее щеке прокатилась злая слеза. — Шесть и чердак! А осталось всего четыре! Проклятая рвань. Они сожгли наш дом! Топили жаровнями зимой и устроили пожар. Четыре этажа уцелело, а когда мой муж приехал сюда, от дома уже ничего не осталось. Одни стены стояли. Все доски и бревна украли! Они грелись нашим горем. Это было десять лет назад…

— Плохие времена тогда наступили, госпожа, — тактично намекнул Марк. — Готы стояли у города. Каждая палка на вес золота была. Люди замерзали в своих домах. Нельзя винить их за это.

— Пусть бедняки заботятся о себе сами, — пожала плечами Евдоксия и зло добавила. — Чернь плодится без остановки, как мыши в амбаре. Они лишили нас средств. Через год сгорел дом у Номентанских ворот, а следом за ним — последняя инсула. Тоже тут, в Субуре. Не знаю, почему… Видно, боги тогда разгневались на нас. Наши жертвы показались им скудными.

— Люди погибли, госпожа? — спросил Марк.

— Никогда этим не интересовалась, — равнодушно ответила Евдоксия и дала команду. — Пошли отсюда! Я скоро умру от этой вони.

Они пробрались через переулки Субуры прямо к Виминалу, где стояла церковь Пуденция. Благородные дамы спустились с носилок, и Марк со свистом вдохнул, оценив стройную фигурку Меммии Сабины. Девушка сильная и гибкая. В старых семьях женщины еще играли в мяч, а не сидели взаперти день-деньской. Белоснежные платья с пурпурной оторочкой резко контрастировали с небогатыми одеждами горожан. Сенаторы и чиновники тоже бывали здесь, но больше на воскресной службе, а не в будни. Сегодня Евдоксия и ее дочь притягивали к себе всеобщее внимание.

— Мама, как тут красиво! — выдохнула Сабина, увидев мозаики свода, откуда на нее смотрел Иисус и апостолы.

— Да, новое все, — поджала губы Евдоксия. — Много золота потрачено…

— Я святого отца приведу, — сказал Марк и оставил женщин в центральном нефе, где они рассматривали образа и фрески на стенах.

Пресвитер пришел через четверть часа.

— Значит, все-таки самой августе, — отец Филипп озадаченно гладил пегую бороду. — Удивительные вещи я слышу в последнее время. И каждый раз где-то рядом появляется Марк, сын Тита. Что же, госпожа, я отдам вам евангелие. Пусть на благое дело пойдет. И в цене уступлю. Марк сказал, у него всего двадцать солидов. Но так и быть… Ждите здесь, высокородные дамы.

Пресвитер вернулся через несколько минут, бережно прижав к груди книгу, завернутую в полотно. Он развернул ее и гордо показал на рисунки, которыми был украшен кодекс.

— Это евангелист Лука, — с нежностью сказал он. — А это Матфей. А это Иисус вкушает хлеб и вино со своими учениками…

— Ах! — Сабина в восторге приоткрыла рот. — Матушка, какая красота! Такое не стыдно августе преподнести.

— Хм, действительно, — с интересом рассмотрела книгу Евдоксия. — Это достойный подарок. Правда, обложка из простой кожи…

— Марка попросите, он устроит любую обложку, — отмахнулся пресвитер. — Таких кодексов на весь Рим всего несколько штук. А этот я у блаженнейшего папы выпросил! Но Марку отдам, так и быть.