— Почтенные мужи! — Марк встал с полным кубком. — Мы с уважаемым Захарием повздорили немного. Я приношу ему свои извинения. Молод, горяч, глупости порой делаю. Но это пройдет, когда и у меня вырастет седая борода. Извещаю вас, почтенные мастера, что свою долю я Захарию продаю по честной цене. Больше нам враждовать не с чего. Мы с ним утреннюю службу отстояли, а потом покаялись пресвитеру Филиппу. И я, и отец мой, и Захарий с сыновьями поклялись, что вражды между нами больше нет. Я буду свой пирог ему на праздники посылать, а Захарий мне свой. Я бы, конечно, хотел за свою долю побольше получить, но Захария мне не передавить. Старый конь борозду не портит.

— О как! — удивились мастера. — До чего красиво сказал!

— Старый конь! Ишь ты!

— Уделал-таки Захарий мальчишку!

— Поделом ему. Молод еще нос задирать…

Такие разговоры начались за столом, но Либерий чуял подвох. Это дурней-пекарей Марк провести может. А у него нюх на вранье. Врет мальчишка, как меняла-грек. Иначе чего это он довольный такой, а Захарий улыбается вымученной улыбкой, когда его по плечу другие пекари хлопают.

Вот сучёныш! Догадка засияла перед магистром в своей кристальной простоте. Он же получил что хотел! Раздел-таки гордеца! Правильно старые шлюхи говорят молодым: терпи, девонька. Стыд пройдет, а деньги останутся.

— На покой мне пора, — вздохнул Либерий. — Ну что за молодежь пошла…

Марк сидел на своей койке и запускал пальцы в небольшую кучку золота. Комнатушка пять на пять шагов, которую он делил с сестрами и отхожим ведром, малость преобразилась. Теперь на стене висело распятие и икона хорошей работы. А под койками стояли сундуки, куда Лета и Фауста складывали свои сокровища: новые платья, ленты, бусы и браслеты. Бронзовое зеркальце у них было одно на двоих, и после месяца драк и ссор, Марк постановил, что владеют они им по очереди. День одна, день вторая.

Марк, в голове которого не осталось ни единой мысли, смотрел на золото. Он то набирал солиды в пригоршню, то рассыпал их с глухим звоном. То пропускал золотые монетки между пальцами, то разглядывал каждую, вычитывая мудреные сокращения императорских титулов. Кто там счастливый и победоносный, кто Персидский величайший, а кто консул в восьмой раз. Сорок семь солидов! Немыслимое богатство, за которое в Субуре зарежут на следующий день. Марк вздохнул и положил монеты в мешочек. Скрипнула дверь.

— Отец?

— Ну что, умыл старого дурака? — Тит обнял сына за плечи. — Спрячь это! Христом заклинаю, спрячь. Зарежут, если прознают. Или сестер твоих украдут. И даже мне не говори, куда подевал.

— Спрячу, — кивнул Марк.

— Что делать решил? — спросил Тит. — Не думаю, что ты пойдешь со шлюхами кутить. Ты вроде не замечен…

— Не пойду я к шлюхам, — снова кивнул Марк. — В дело пущу. Пять за Прима внесу, еще четырьмя долг за долю Курция закрою. Новую пекарню хочу построить, отец. Большую! Такую, чтобы писцы анноны к ней на выстрел из лука подойти не могли.

— Такое только великим семьям под силу, да церкви еще… — задумался Тит. — Церковь, да! Не то решил на милостыню лапу наложить?

— Ага, — загрустил Марк. — Но для этого к святейшему епископу на глаза попасть надо. А как? Думал, позовет меня. А он не зовет что-то…

— Да ты в уме ли, сын? — отшатнулся Тит. — Кто его святость и кто ты?

— Да в том-то и дело, — вздохнул Марк. — Я никто, отец. Авхения Басса недавно на улице встретил. Тут-то я и понял, где мое место в этой жизни. Возле Клоаки. И вроде победил, а радости никакой. И правда, хоть к шлюхам иди.

— Так и сходи! — почему-то обрадовался Тит. — Разгони кровь по жилам. Слухи всякие идут по Субуре. Нехорошие слухи… Я в спор, а мне говорят: почему не женишь тогда? Он у тебя давно в возраст вошел.

— Дочку епископа хочу в жены, — буркнул Марк.

— Так у него нет дочки, — непонимающе посмотрел Тит.

— Тогда совсем беда, — Марк подпер подбородок кулаком. — Мне, отец, хорошее помещение нужно. Пока помещения нет, о пекарне даже разговаривать незачем. И когда это проклятое письмо до Капуи дойдет?

Флавий Меммий Руфин, славнейший муж третьего класса сенаторского достоинства в который раз перечитывал письмо из Рима. Надо сказать, неожиданных писем он изрядно побаивался и открывать их не спешил. Там еще никогда ничего хорошего не было. Но в этот раз он вскрыл письмо сразу. Тоскливая дремота деревенской жизни утомила его невероятно. Даже письмо в радость.

— Флавий Виктор, адвокат, — он еще раз осмотрел сломанную печать. — Нет, не знаю такого.

Письмо он читал в библиотеке, лежа на мягких подушках. Вилла под Капуей, последнее достояние древнего рода Меммиев, ветшала вместе с его славой. Фрески на стенах облупились до того, что нимфы и сатиры внезапно оказывались без голов или иных, не менее нужных частей тела. Дельфины потеряли хвосты, а виноград — кисти. Потолочные балки потемнели и закоптились, как в придорожной харчевне, а столик драгоценного дерева припадал на одну ногу, как охромевший мул. Старый раб подкладывал туда какую-то деревяшку, но сегодня она вылетела, и столик снова качался. Стеллажи с потемневшими свитками уцелели чудом, и Меммий трясся над ними, как над своим последним сокровищем. Впрочем, так оно и было. Немного земли, книги и бюсты предков — вот то, что осталось от богатств старинного рода, разоренного непрерывными войнами.

Жена Валерия Евдоксия села рядом. Их поженили в шестнадцать лет, и они смогли полюбить друг друга. Нечастое дело там, где знакомятся перед свадьбой. И Меммий Руфин, и его жена, происходившая из захудалых Валериев, оказались людьми здравомыслящими. Они взялись за руки и пошли вместе по жизни. Евдоксия родила четырех дочерей, но все еще статна и хороша собой. Высокая прическа из уложенных кос — дело рук Флоры, старшей из их детей. Служанка у них на вилле есть, но ей лучше дается работа метлой, чем расческой и раскаленными щипцами.

— Руфин, душа моя, что там? Ты так задумчив. Все хорошо?

— На удивление, ничего плохого, — ответил Меммий. — Почитай, жена моя.

Евдоксия открыла таблички и начала читать, едва заметно шевеля губами. Безупречно гладкий лоб прорезала тонкая морщинка.

— Но ведь это очень хорошо, господин мой, — осторожно сказала она. — Нам надо соглашаться. Августа Плацидия вот-вот разрешится от бремени. Если мы не поднесем полагающиеся дары, я даже не знаю… Это будет немыслимый позор…

— Дары, — горько усмехнулся Руфин. — Я бегаю от этой обузы, как колон от пьяного управляющего. Все мои земли дают едва двести солидов в год. Столько мой дед потратил бы на торжественный обед. А сколько мы тратим? Я немыслимым чудом отбился от устройства зрелищ в Капуе. Если бы еще и они…

— Флоре нужно выходить замуж, — прижалась к нему Евдоксия. — А за ней Сабина, Летиция, Цезония. У нас даже нет достойного приданого. Может, подумаем о каком-нибудь придворном?

— Мы уже говорили об этом, — лицо Меммия Руфина окаменело. — Моя дочь не пойдет замуж за выскочку. Давай я отдам ее за богатого пекаря? Смотри, у него деньги есть, чтобы инсулу восстановить. У меня вот таких средств нет.

— За пекаря? — Евдоксия в ужасе закрыла рот руками, но потом посмотрела на мужа и расхохоталась. — Пекарь, скажешь тоже! Умеешь ты пошутить, муж мой. Тебе бы сатиры писать. Затмил бы Ювенала. Давай скажем за обедом, вот наши девочки посмеются. Пойдем, Руфин, накрыли уже.

Триклиний обветшал не меньше, чем библиотека. Мозаика потеряла часть камней, отчего Нептун на колеснице получился одноглазым, а циклоп Полифем и вовсе слепым. Такая вот случайность, приводившая редких гостей этого дома в немалое веселье. Впрочем, гостей тут давно не видели. Сенатор Руфин уже какой год находился при смерти, о чем знали все соседи и друзья. Когда они навещали его, он непременно лежал в постели, обложенный грелками.

Три ложа, расставленные вокруг невысокого стола, накрыты выцветшими покрывалами. Когда-то пурпурная кайма давно поблекла до грязно-лилового цвета, но ткань оставалась чистой и тщательно заштопанной. Евдоксия не терпела неряшливости, даже если роскошь давно покинула этот дом.