— Мы это обсудим позже, ты устала. Давай сходим поужинать? Я угощаю.

— Давай. Я сейчас готова слона съесть.

— Надеюсь, мы найдём что-то более вкусное.

У Чан Соля тихо пискнул входящим сообщением телефон, и он, извинившись, достал его из кармана.

— Мы мыслим одинаково. Хан Бёль предлагает через час поужинать вместе. Сейчас она отвозит сына домой.

— А я успею съездить в отель и переодеться? Костюм и каблуки — это, конечно, отлично, но хочется уже надеть что-то более удобное.

— Успеем, — Чан Соль улыбнулся и подал Илле руку. — Поехали, пока нас тут не покусали желающие занять класс для занятий. Мы и так сильно задержали начало следующего урока.

За ужином, на который Илла надела лёгкое платье и сменила, наконец, надоевшие очки на линзы, Хан Бёль за бутылкой вина как-то легко и непринуждённо выяснила всё про образование, места работы и музыкальный опыт женщины в общем. Потом, уже в отеле, Илле пришло в голову, что бывшей жене Чан Соля подошло бы работать в следственном комитете, настолько быстро она рассказала всю свою подноготную. Дело даже чуть не дошло до показа всех своих дипломов и сертификатов, на что Хан Бёль просто небрежно махнула рукой — дескать, не надо, я вам верю. Обалдеть, и вот эту женщину Чан Соль называл взбалмошной дурочкой с непрекращающимися хотелками? Да не верю, крикнул бы Станиславский, тут явно что-то не то. Собственно, вид Чан Соля подтверждал, что он тоже не ожидал такого поведения от своей жены. Если бы Иллу попросили охарактеризовать Хан Бёль, она бы, не раздумывая, назвала её акулой в тихой воде — сверху кажется, что всё спокойно, но на глубине эта рыбка быстро всех построила и сожрала тех, кому это не понравилось.

— Есть ли у вас планы на завтрашний вечер, госпожа Шведова? — голос Хан Бёль журчал, словно ручей. Она мило улыбалась, на ходу что-то набирая в телефоне.

— Завтра у меня по расписанию Кёнбоккун и Музей чая, но если я не ошибаюсь, мы должны закончить не позднее шести часов вечера. А есть какие-то предложения?

— Да, я хочу пригласить вас в оперный театр. Как вы на это смотрите?

— Крайне положительно, надо сказать. Что дают?

Хан Бёль недоумённо подняла на Иллу глаза. Похоже, опять неправильно перевела.

— Я имею ввиду, какой спектакль будут показывать?

— «Набукко». Одобряете?

— О-о! — Илла удовлетворённо откинулась на удобном стуле. — Ещё как одобряю. Потрясающая опера.

— В независимости от исполнителей? — лукаво уточнила Хан Бёль.

— Ну нет. Любую музыку можно испортить плохим исполнением. Но я слушала многих корейских исполнителей на конкурсах — прекрасная вокальная школа, великолепные голоса. Поэтому я была особенно удивлена, когда услышала, у какого педагога учится ваш сын.

— Тут есть проблема, да, — Хан Бёль удручённо кивнула головой. — Я не знаю никого из академической сферы, а с кем пыталась познакомиться, всё какие-то странные. Не могу объяснить, но я бы им сына ни за что не доверила.

— Иногда родительское чутьё срабатывает неверно, но ладно, попробуем что-нибудь придумать.

Что конкретно она сделает, Илла не могла сказать, поскольку банально не знала, но обычно ей везло в жизни, поэтому она решила вновь отпустить ситуацию на пару дней и посмотреть, что будет дальше. Жизнь часто преподносит ей сюрпризы, и в половине случаев они были положительными, почему бы не довериться ей и сейчас.

Глава 7

«Набукко» всегда приводила Иллу в восторг. Ещё в студенчестве, когда она в составе хора музыкального училища пела хор иудеев, музыка пленила её душу. А уж когда в консерватории ей, студентке вокального отделения, преподаватель подкинул партию Фенены, дочери Навуходоносора, опера окончательно поселилась в сердце. Мариинский театр регулярно показывал эту постановку, поэтому сидеть на самом верху с партитурой и фонариком было лучшим удовольствием. Спеть эту партию на сцене театра не удалось, в оперные труппы её не брали, а на камерной петь как-то не особо и хотелось, но любовь в сердце всё же жила.

Труппа и оркестр, на взгляд, Иллы, превзошли себя, не хотелось даже ни к чему придираться, как это обычно происходило — профессиональная деформация, шутила педагог Иллы в консерватории, настигает всех рано или поздно. В одном только моменте она напряглась — ей показалось, что прозвучал уж больно знакомый голос. Только вот его здесь ну никак не могло быть, бывший однокурсник всегда клялся, что «жизнь его принадлежит Родине», уезжать он никуда не планирует, и в России хватит театров для работы. Разумеется, от тюрьмы и от сумы, как говорится, не зарекайся, но это же Аликин! Твердолобее человека она не знала. Уж если он сказал, что останется работать в своей стране, ни за какие коврижки не уедет.

Илла жестом попросила театральный бинокль у Хан Бёль, что сидела рядом. Хоть они и сидели в ложе, до сцены было далековато. В общем-то, для слушания расстояние было идеальным, грех жаловаться, но теперь ей надо было удостовериться, что она не сошла с ума. Она напряжённо выжидала, когда на сцену снова выйдет певец, исполняющий роль Абдалло, начальника стражи.

— Что случилось? Тебе не нравится? — шёпотом спросил Чан Соль, слегка наклонившись к Илле.

— Всё хорошо, — Илла, не отрывая взгляда от сцены, легко махнула рукой. — Проверяю свои мысли. Если мне не показалось, то у нас есть отличный шанс найти учителя Чи Мину.

— Господи! О чём ты думаешь?

— Соединяет приятное с полезным. Женщины вообще многозадачные существа, — в разговор вклинилась с улыбкой Хан Бёль. — Кого пытаетесь опознать, госпожа Шведова? Может, он написан в брошюре?

— Точно! — Илла потрясённо посмотрела на бывшую Чан Соля. — Посмотрите, пожалуйста, кто исполняет роль Абдалло?

Женщина, аккуратно подсвечивая телефоном, чтобы не мешать никому, просмотрела список исполнителей, но это ничего не дало, был заявлен какой-то местный вокалист.

— Ладно, на поклон он же всё равно должен выйти, посмотрю внимательнее.

Сергей Александрович Аликин, вынужденный выйти в роли Абдалло на сцену оперного театра Сеула, чувствовал себя странно. С одной стороны, поётся ему сегодня хорошо, хоть и не выходил он на сцену уже достаточно долго, предпочитая занимать должность педагога в этом театре — ему было спокойнее за кулисами, да и за славой он не бегал. С другой стороны, какая-то неясная тревога терзала его буквально с первой минуты выхода на сцену. Вроде бы, ничьё место не занял, экстренно вышел на замену заболевшего артиста и даже всё вовремя спел, поэтому ни режиссер, ни дирижёр гневно не должны прожигать глазами, а всё равно ощущение пристального взгляда не уходило. Более того, когда он выходил на поклон одним из первых, как исполняющий маленькую партию, вроде бы даже услышал какой-то неясный крик. Да нет, показалось! Ну кто в Сеуле будет из зала кричать его фамилию, скажите на милость?

Спокойно выдохнуть он смог уже только в гримёрной, когда неприятные ощущения пропали. Вообще, если так подумать, то подобный взгляд он не чувствовал уже очень много лет. С выпускного в консерватории, если быть точным. Но вряд ли здесь может появиться Илка — та всё больше тяготела к Европе. Она всегда с придыханием говорила об Италии, даже язык рьяно учила, чтобы, как только ей предложат должность в каком-нибудь местном оперном театре, сразу согласиться. А вон как вышло: позвать-от её позвали, но совсем не в театр, а в камерный хор — на большее, увы, «мощности» выпускницы Вильской не хватало. Не суждено ей было петь на сцене Ла Скала, ей это ещё курсе на втором сказал декан, но та всё надеялась и мечтала.

Он чуть было не пропустил аккуратный стук в дверь, задумавшись о прошлом. Однако звук повторился — неужели уже пора собираться, чтобы подвести итоги спектакля? А он ещё и не провёл анализ всех выступающих! Ладно, прорвёмся.

На ходу стирая влажными салфетками последние полоски грима, он открыл дверь и замер.

Илла бросилась бывшему однокурснику на шею.