Забавно. Нас учат не антропоморфизировать морских обитателей — не трогать, не вмешиваться, не приписывать эмоции туда, где правят инстинкты. Но трудно не воспринимать притяжение воды как нечто большее, чем просто физику. Там, внизу, все логично. Причина и следствие. Адаптация и выживание. А здесь, когда ты болтаешь ногами и рассуждаешь о гипотетической потере пальцев, все кажется куда более хрупким.

Примерно через полчаса лодка замедляет ход у входа в Корону. Под нами лениво, но мерно вздымается океанская зыбь. Мы возвращаемся в воду — на этот раз идет совсем небольшая группа, просто забрать последнюю партию образцов. Я заканчиваю проверять гидрокостюм, когда ко мне подходит ассистент со снаряжением.

Он закидывает баллон мне на спину и помогает поправить жилет. Его руки двигаются на автомате, затягивая ремни, но вдруг он на секунду замирает, нахмурившись.

— Все нормально? — спрашиваю я, пытаясь оглянуться через плечо туда, где он что-то подкручивает.

Он поднимает глаза и вежливо улыбается.

— Да, все отлично, — говорит он и переключается на следующего студента.

Я колеблюсь. Мимолетное мгновение — едва успеваешь моргнуть, — но внутри шевелится какое-то нехорошее предчувствие. Думаю о том, не проверить ли снаряжение самой, но не хочу выглядеть недоверчивой сукой — тем более парень всю неделю без косяков возился с баллонами. Так что я просто еще раз подтягиваю плечевые ремни, застегиваю грузовой пояс и поправляю регулятор.

Показываю гиду большой палец, ловлю взгляд Холдена и киваю. Он уже на поверхности, маска надета, глаза цепкие, как всегда. Одной рукой придерживаю маску, второй — снаряжение, и привычным, отработанным движением падаю с борта спиной вперед. Вода смыкается надо мной со знакомым глухим шумом.

В этот заход идут всего трое, плюс Холден. Все должно пройти быстро. Контролируемо. Мелководье. Проще некуда.

Ну, по крайней мере, таков был план.

Я опускаюсь ниже, приближаясь к участку с буйно разросшимися твердыми кораллами, стараюсь не тревожить пасущихся на них рыб-попугаев и начинаю замеры.

Работаю методично, медленно и размеренно, следя за тем, чтобы закрыть весь закрепленный за мной квадрат. Сюда мы больше не вернемся, и от мысли, что в данных останется пробел, грудь сдавливает сильнее, чем от физической нагрузки. Но где-то в процессе меня сносит в более сильную струю течения.

Ничего страшного, успокаиваю я себя. Все утро так было — бесит, выматывает, но справиться можно.

Я группируюсь и гребу боком, преодолевая сопротивление движениями, которые кажутся тяжелее, чем должны быть. Мышцы ног горят, руки протестуют, но в конце концов напор слабеет, и мне удается выбраться из самой засады. Зависаю на месте, заставляя себя выровнять дыхание, прежде чем вернуться к работе.

Поднимаю глаза — Холден в нескольких метрах от меня, замер в толще воды и наблюдает. Он соединяет большой и указательный пальцы в немом вопросе: «Ты как?».

Я уже собираюсь кивнуть…

и тут раздается звук.

Резкий металлический щелчок, а за ним глухой хлопок, настолько искаженный водой, что первой моей мыслью становится: «У кого-то полетело снаряжение». Звук под водой идет странно, расстояние обманчиво. Я слегка разворачиваюсь, пытаясь понять, откуда донеслось.

И в этот момент вскипают пузыри.

Они рвутся у меня за спиной бурным потоком — слишком много, слишком быстро, и следующий вдох внезапно натыкается на сопротивление. Воздух не кончился совсем — просто что-то не так. Он идет тонкой струйкой. Не полностью.

Сердце пускается вскачь.

Я вдыхаю снова, сильнее, и получаю еще меньше воздуха.

Я пока не понимаю, что именно отказало. Знаю только, что регулятор не выдает норму, и меня начинает тянуть вниз: плавучесть нарушена, дыхание становится частым и прерывистым. Кораллы внизу кажутся куда ближе, чем секунду назад.

Вскидываю взгляд на поверхность, потом на глубиномер. Глубина небольшая, можно всплывать напрямую. На бумаге — безопасно. Но конечности налились свинцом, забились молочной кислотой, и мысль о том, чтобы грести строго вверх без нормального глотка воздуха в легких, вызывает… сомнения.

Заставляю себя посмотреть вниз и проследить, откуда бьют пузыри.

Шланг, идущий от регулятора, на месте — но когда я завожу руку назад и хватаю его, он поддается слишком легко. Соединение на первой ступени вылетело из гнезда. Металлическое крепление перекошено, край сломан, и стоит мне его задеть, как свист усиливается.

Стрелка манометра дергается и ползет вниз.

Осознание накатывает разом, ледяное и абсолютное.

Воздух уходит быстрее, чем я успеваю дышать. Мой баллон просто выдувается в океан.

Времени нет.

Здесь, внизу, это не исправить.

Остается одно — двигаться, и быстро, в надежде, что тело вспомнит, как подчиняться, прежде чем легкие решат, что с них хватит.

Я начинаю грести к солнцу — так быстро, как только позволяют уставшие, тяжелые ноги, но они словно больше мне не принадлежат. Легкие готовы взорваться. Каждая клетка тела орет, требуя кислорода, но я пытаюсь — очень пытаюсь — не поддаваться панике. Я ведь знаю. Знаю, что это худшее, что можно сделать. Паника жрет кислород и заливает кровь кортизолом. Из-за нее ты двигаешься либо слишком быстро, либо цепенеешь. Она убивает быстрее, чем любое давление.

Но течение тащит назад, пузыри вокруг искажают видимость, и я барахтаюсь, будто увязла в сиропе. Перед глазами начинает темнеть.

И как раз в тот момент, когда я окончательно теряю ритм, меня находит чужая рука.

Она одним жестким хватом останавливает мои бесполезные судорожные движения — уверенно и надежно, давая опору, которой сейчас так не хватало. Стоит мне почувствовать это прикосновение, как внутри что-то затихает.

Я поворачиваюсь, голова кружится, ориентация потеряна и вижу его.

Холден.

Его маска слегка запотела, но я все равно вижу панику, горящую в его глазах, — прямо под самой поверхностью, удерживаемую из последних сил. Свой регулятор он уже достал изо рта и держит в руке. Вторая рука ложится мне на подбородок, пальцы крепкие, властные. Он приподнимает мое лицо, ровно настолько, чтобы заставить меня приоткрыть губы с напором, который я уже определенно представляла себе раньше, и вставляет мундштук.

Я не думаю. Я дышу.

Вдох выходит резким, болезненным, бьющим наотмашь — и идеальным. Легкие горят, но облегчение приносит почти эйфорию. Я едва заметно киваю, и он кивает в ответ — один раз.

В его движении чудится молчаливое «хорошая девочка», но, возможно, это во мне говорит кислородное голодание.

Затем регулятор снова исчезает и возвращается к нему в рот. Он вдыхает. Глубоко. Ровно. И опять протягивает его мне.

Запускается ритм. Мой вдох. Его. Мой. Его.

Я плыву, почти теряя связь с реальностью, но он держит меня — буквально, а затем и больше, чем буквально. Его рука обхватывает мою талию, крепкие мышцы прижимают меня к себе, пока он мощными толчками идет к поверхности.

Он не отводит глаз.

Ни разу.

Его взгляд прикован к моему — он следит, проверяет, обещает. Даже когда в глазах начинает двоиться. Теперь он расплывается: две маски, четыре глаза и рот, о котором я и так слишком много думала, теперь продублирован, что кажется высшей несправедливостью.

Я успеваю сделать один судорожный вдох, прежде чем он забирает регулятор, и, кажется, улыбаюсь — пьяная от гипоксии, страха и Холдена Уилкиса.

Но стоит мне это сделать, как его лицо меняется.

Он хмурится еще сильнее. Его четыре глаза сканируют меня — оценивают, взвешивают, пересчитывают траекторию, — и он начинает грести мощнее. Быстрее. Будто эта улыбка стала знаком, что я уплываю куда-то, откуда он не может позволить мне не вернуться.

Спустя секунды — наверное, хотя время уже развалилось на куски, — мы пробиваем поверхность.

Мой лопнувший шланг все еще шипит за спиной, как фонтан, и этот звук кажется пронзительным и чужеродным на открытом воздухе. Холден срывает с себя регулятор и обеими руками хватает меня за лицо.