— Семь человек, — продолжает она, — это немного, я знаю. Но больше мне не позволяют разрешения. Какую-то часть поездки я проведу с вами, а сопровождать группу будет мистер Уилкс. Для него это будет уже вторая поездка на острова.

Второй. Раз.

Месяц назад я обвинила Холдена в том, что весь мир лежит у его ног, но никогда еще я не чувствовала вес этих слов так отчетливо, как сейчас, когда поняла, что он уже исполнил эту мою мечту.

Доктор Кимберт проводит следующий час за подробным разбором исследовательского проекта — объясняет, как это можно связать с нашими дипломными работами, какие данные мы будем собирать и какие полевые методы нам придется подтянуть. Она не приукрашивает условия. Жилье будет тесным, работа — изнурительной, а требования — высокими. Звучит изматывающе.

И одновременно — как мечта.

Эмма рядом со мной не перестает улыбаться во весь рот.

— Слушай, ты представляешь, если мы обе поедем?

Ее восторг заразителен, и я улыбаюсь в ответ, поддавшись этому мимолетному ощущению чуда, — пока на нас не падает знакомая, нежелательная тень.

Какой-то парень прислоняется к соседнему сиденью и качает права, скрестив руки на груди. От него так и веет тем самым самодовольством, которое отравляет жизнь женщинам на технических факультетах с начала времен. Он медленно оглядывает нас обеих и останавливает взгляд на Эмме, приподняв бровь.

— Пф. Вы что, прослушали? Она же сказала, что поедет только четверть группы.

О, отлично. Кольт два-ноль. Или это Малькольм три-ноль? Я уже сбилась со счета, сколько здесь этих агрессивно-посредственных мужиков, которые путают высокомерие с умом. Он идеально вписывается в этот типаж.

— Я уверена, она все расслышала, — произношу я обманчиво ласковым тоном. — А ты сам не прослушал, что для этого нужен опыт дайвинга? А то мне почти наверняка показалось, что на прошлой неделе я видела тебя на пляже в неоновом надувном круге, Брэд.

Эмма давится смехом, а я награждаю Брэда, как мне кажется, испепеляющим взглядом, хотя прекрасно понимаю, что сейчас больше похожа на слегка оскорбленную белку. И все же таких, как Брэд О’Хара, нужно ставить на место — как минимум в учебе.

Он выпрямляется во весь свой — к несчастью, немаленький — рост, и моя спесь слегка улетучивается. Никогда еще мои сто шестьдесят сантиметров не казались мне таким досадным недоразумением.

Но я не отступаю. Не тогда, когда он пытается растоптать нашу радость, будто она ничего не стоит. Я задираю подбородок и мысленно упираюсь ногами в землю. Если он хочет поиграть в гляделки, я готова.

Вот только мне не приходится. Потому что между нами вырастает еще более высокая и широкая тень.

Мне даже не нужно смотреть. Никто больше не заставляет мою нервную систему так реагировать. Никто больше не умеет делать воздух тяжелее одним лишь своим появлением.

— Все в порядке? — голос Холдена звучит тихо, ровно, но при этом заполняет собой все пространство. Руки у него в карманах, но в том, как он на нас смотрит, нет ничего непринужденного. Когда я наконец поднимаю глаза, он смотрит прямо на меня. Затем переводит взгляд на Эмму. Потом на Брэда.

— Да. Брэд как раз собирался оставить нас в покое, — чеканю я холодным, уверенным тоном, пытаясь подражать Холдену.

И в то же мгновение вся спесь, за которую держался Брэд, испаряется. Его просто раздавило одним лишь присутствием Холдена — ну и, возможно, моим взглядом тоже.

— Вот и отлично, — произносит Холден ровно, но с абсолютной финальной точкой в голосе. — Тогда советую вам всем заняться своими делами.

Мы уже собираемся уходить, но он останавливает нас резким щелчком пальцев. И стучит себя по подбородку, будто только что о чем-то вспомнил.

— Ах да, мистер О’Хара?

Брэд оборачивается, медленно и уже настороженно.

— Я слышал, в магазинах АВС продаются отличные надувные круги. Те, что с пальмами, особенно милые.

Тон у него убийственно сухой. Лицо — непреклонное.

Брэд заливается краской. Самой настоящей пунцовой краской. Он бормочет что-то невнятное и стремительно уходит, и хотя я готова признать, что на самом деле в тот день на пляже у него, скорее всего, не было никакого круга… сказать это было чертовски правильно. Может, малость мелочно. Но как приятно. Я могла бы проявить мудрость и быть выше этого, но где тогда брать серотонин?

Откатав обязательную программу бурного восторга от новостей про поездку и маленькой победы над Брэдом, я направляюсь в кофейню неподалеку от кампуса, где обычно работает Кай, в надежде застать его между сменами. Но его коллега говорит, что он придет позже. Впрочем, ничего удивительного — и он, и Майя на этой неделе загружены сильнее обычного, наверняка тонут в промежуточных экзаменах, как и все мы.

Алана и Сорен, судя по редким сообщениям и мемам, справляются вполне успешно. Но поскольку они живут за пределами кампуса, то притаскивают свои тушки сюда только в двух случаях: если кто-то задобрит их едой или если намечается тусовка, на которую они пытаются затащить нас с помощью чувства вины.

Я довольствуюсь быстрым кофе, холодным и идеально сладким, и сажусь пить его в полном одиночестве — без телефона, без книг, без учебы. Просто пара минут, чтобы подышать и привести в порядок нервную систему перед тем, как идти проверять Деймона.

Когда я возвращаюсь в лабораторию, там тихо и пусто. Буду откровенна: именно так мне нравится больше всего. Никто не косится на мои чашки Петри, никто громко не перемывает косточки игрокам «Рэйнбоу Уорриорс» после вчерашнего матча, и уж точно никто не лапает Деймона, не смысля в головоногих ровным счетом ничего. То, что ты занимаешься морской биологией, еще не значит, что ты одинаково уважаешь всех обитателей соленых вод, — разочаровывающая, но суровая правда жизни.

Так что да, прямо сейчас я рада, что мы с Деймоном здесь только вдвоем.

Я бросаю сумку у верстака и забиваю на лабораторный халат — я пришла не опыты ставить и не данные собирать. Я пришла просто посидеть с ним. Проверить, как он. Побыть рядом.

Опираюсь предплечьями на стойку у его аквариума.

— Привет, приятель.

Он все еще бледный — от этого приглушенного оттенка у меня каждый раз сжимается сердце, — но стоит ему меня увидеть, как по его коже пробегает медленная лавандовая рябь. Он тянется ко мне зеленой щупальцей, своей ведущей, и подплывает ближе к стеклу.

— Я тоже скучала, — говорю я, хотя половину вчерашнего дня провела, прилипнув к его аквариуму.

Следующие полчаса я ненавязчиво тестирую его реакции: как он отзывается на мои пальцы, интересуется ли парочкой знакомых головоломок. Сегодня он реагирует чуть живее — все еще вялый, но уже не такой заторможенный. Не бог весть какая победа, но мне и этого достаточно.

— Знаешь, — бормочу я, глядя, как он лениво ползет вверх по стеклу, — мне казалось, что в том рыжевато-коричневом прикиде, который ты раньше носил, ты выглядел очень импозантно. Что думаешь насчет того, чтобы вернуть этот образ…

Я осекаюсь на полуслове. Мой взгляд утыкается в стену прямо рядом с его аквариумом.

Несколько недель назад кто-то оставил там безобидное лабораторное граффити: «Головоногие > Все остальные беспозвоночные». Вскоре после этого я внесла свою лепту, приписав ниже: «Истина жизни. Попробуй оспорь», — и с тех пор надпись никто не трогал. До этого самого момента.

Там, прямо под нашей репликой из двух частей, кто-то нарисовал маленького осьминога. И не просто какого-то осьминога, а улыбающегося, в комично огромных боксерских перчатках. У меня вырывается короткий, искренний смешок.

Перчатки выглядят абсурдно непропорциональными. Настоящий цирк. Но в этом есть что-то странно утешительное. Маленький безмолвный диалог, который мы сквозь время передаем друг другу, как записки на уроках, черкая на стенах.

— Очень в твоем стиле, — шепчу я Деймону, чьей медленный взгляд искоса намекает то ли на осуждение, то ли на разочарование в моем вкусе.

Все еще улыбаясь, я беру с верстака маркер и наклоняюсь к стене. Рядом с маленьким бойцом я рисую кривобокую каракатицу, которая держит плакат: «Я с ним».