— Привет. Можно взять одну напрокат?

Он окидывает меня взглядом, прикидывая, хочет ли он брать на душу чужие глупые решения, а затем качает головой.

— Они бесплатные. Запиши имя. Верни через час.

И я записываю. Я не могу найти этому разумное объяснение. Может, мне хочется попробовать разок без присмотра моих очень умелых подруг. Может, дело в редком ощущении, что я одета специально для этого климата. А может, я просто нахожусь в месте, о котором грезила годами, и мое тело наконец решило стать его частью.

Вернувшись к полотенцу, я прячу телефон в книгу, задвигаю их под сумку и стягиваю юбку. Доска комично мала — короче меня, явно сделана для детей и их гибких хрящей, так что я снижаю планку для успеха. Если смогу усидеть на ней и не перевернуться, это уже будет победа. Сегодняшние критерии оценки у меня намеренно щедрые.

Я стою там, где волны ласкают мои ступни, прохладные и манящие. Океан дома всегда серый и немного злой, он держится на расстоянии и дает понять, кто здесь главный. Этот же красуется: небольшие волны от пассатов переплетаются и обрушиваются на песок с большим энтузиазмом, чем того требует физика, а синева переходит в бирюзу так, что мой мозг просто отказывается в это верить. Я прекрасно понимаю, что творится в трех метрах от берега — щекотание за лодыжки превращается в реальную силу за линией прибоя, и рельеф дна плевать хотел на оптимизм. И все же это притяжение кажется скорее надежным, чем враждебным, и на этот раз та моя часть, которая профессионально оценивает риски, решает, что я смогу справиться с этим без лишнего позора.

Я захожу в воду и позволяю прохладе подняться сначала к голеням, потом к коленям, а затем и к моим натянутым нервам — блаженное спасение от жары. К тому времени, как вода доходит до пояса, мимо меня плотным строем проносится стайка крошечных серебряных рыбок, похожих на сотню маленьких зеркал. Атеринки? Серебрянки? Я мысленно извиняюсь перед своим профессором по ихтиологии за то, что не могу дать им более точного определения, чем «блестящие и быстрые».

Когда мое дыхание подстраивается под набегающие мелкие волны, я упираюсь ладонями в доску и пытаюсь сесть. Она переворачивается, и я вместе с ней. Быстрый осмотр по сторонам — свидетелей нет, слава богу. Вторая попытка: локти зафиксированы, центр тяжести внизу, одну ногу перекидываю, затем другую. В итоге я усаживаюсь на детскую доску, как очень целеустремленный фламинго, и это срабатывает. Вода держит. На мгновение остаются только зеленое бикини, соль на языке, солнце на плечах и ленивое покачивание Тихого океана, словно ладонь под моим позвоночником.

Мне хочется, чтобы родители увидели меня сейчас — тот момент, когда узел тоски по дому ослабевает. Я твердила им, что со мной все в порядке, что переезд сюда был правильным шагом; в теории я в это верила. Но покачиваясь здесь, на воде, я чувствую это по-настоящему.

Я начинаю грести, понемногу отдаляясь от берега — не для того, чтобы поймать волну, вовсе нет, — просто чтобы доска отработала свое. Это даже приятно, пока короткий резкий толчок не задирает нос доски выше, чем нужно. Я подаюсь вперед, хватаюсь за края, умудряюсь удержаться достаточно долго, чтобы почувствовать гордость, и в этот самый миг вторая волна из сета незаметно подбирается за первой и сбрасывает меня прямо назад.

Дна под ногами больше нет. Вода становится бело-зеленой и шумной, доска выскальзывает и уплывает из пределов досягаемости — поводка, конечно же, нет, — а вспененная вода превращает мои гребки в ничто. Я вытираю соль с глаз и на секунду теряю ориентацию, где верх, а где низ. Главное — выдохнуть и плыть за пузырьками, что я и делаю: маленькие серебряные ниточки поднимаются там, где мой мозг дал осечку. Мимо с безупречной четкостью проносятся рыбы, косясь на меня своими осуждающими круглыми глазами, пока я барахтаюсь в их коридоре, как затерявшийся документ.

Это не паника. Еще нет. Я умею плавать, умею задерживать дыхание, я знаю, что волны идут сетами по три. Я прижимаю подбородок, направляюсь к самому яркому пятну наверху и жду, когда вода ослабит хватку и позволит мне вынырнуть.

Как раз в тот момент, когда мне начинает казаться, что я наконец поняла, где верх, а где низ, следует новый удар. Только на этот раз это не волна: что-то теплое и надежное обхватывает мою талию и выдергивает из этой бесконечной круговерти. Моя голова прорезает поверхность, и воздух с силой врывается в горло. Все это продолжалось от силы минуту, но мои легкие все равно подают жалобу.

Хватка перемещается с талии на спину, твердая ладонь подпирает меня под ребра, и меня прижимают к чужому телу. Мы движемся медленно и уверенно, пока мои пальцы ног не нащупывают самый край песчаного дна.

— Воу, полегче, — раздается голос, который вот уже месяц является одновременно и моим сном, и моим кошмаром. — На секунду я подумал, что тебе конец.

На этот раз он звучит весело, и тихий смешок отдается вибрацией в моем позвоночнике. Я смотрю вниз, на предплечье, обнимающее меня поперек живота — скользкое от соли, железно-надежное, — пока пытаюсь поймать равновесие и набраться смелости, чтобы повернуться.

Когда я поворачиваюсь, то утыкаюсь лицом в неприличное количество его обнаженного тела. Пресс, о наличии которого под рубашками можно было только догадываться, теперь представляет собой неопровержимое доказательство. Капли воды стекают по груди, которая уже несколько недель подряд угрожающе натягивала хлопок его одежды. Оглядываясь назад, понимаешь, что утонуть было бы куда менее запутанным выходом из ситуации.

Мой взгляд ползет выше — широкие плечи, жилистая шея — и наконец останавливается на лице. Холден Уилкс улыбается. Самой настоящей улыбкой: открытый рот, ровные зубы, мелкие морщинки в уголках глаз, темные мокрые волосы зачесаны со лба. На секунду я искренне задаюсь вопросом, не утонула ли я все-таки там.

Реальность возвращается с щелчком, когда его взгляд проходится по моему лицу и в глазах вспыхивает узнавание. Улыбка слетает быстрее, чем перевернувшая меня волна, оставляя после себя замешательство и удивление. Его губы опускаются, выражая явное недовольство.

— Корали?

— Привет. — Чудесно. Мой словарный запас всегда капитулирует, когда дело касается этого человека.

— Что ты там делала?

Я перевожу взгляд на волны, затем на свою доску, предательски покачивающуюся в воде по щиколотку.

— Серфила?

Он усмехается.

— Не стоит лезть в воду в одиночку. Особенно если понятия не имеешь, что делаешь.

К моим щекам подступает жар, борясь с прохладой воды у плеч, и только в этот момент я осознаю, что его рука все еще крепко держит меня за талию. Разумеется, меня должен был спасти единственный придурок на всем Оаху, который, вероятно, предпочел бы вообще не дышать со мной одним воздухом. Какая же у меня потрясающая удачливость.

Я убираю его руку и прохожу мимо. Драматичные уходы теряют в драматизме, когда ты бредешь по пояс в воде.

— Спасибо, что помог.

Его лицо на мгновение принимает ошеломленное выражение — надо же, он человек, — но затем он нагоняет меня в три счета. По пути я подхватываю доску, сдаю ее на стойку и направляюсь к своему полотенцу. Он идет на шаг позади всю дорогу.

Я резко разворачиваюсь, готовая устроить ему разнос, если он вздумает прочесть еще одну лекцию о моей неполноценности. Но стоит мне его увидеть, как все слова так и вылетают из головы. Солнечный свет падает на его упрямо сжатую челюсть и ярким бликом отражается от часов. Каждая линия его тела четкая и выверенная, темные глаза смотрят резко и оценивающе, и весь он выглядит одновременно напряженным и расслабленным, что в принципе невозможно. Холден может быть сколько угодно бесчувственным роботом с комплексом превосходства, но он чертовски хорош собой. Нет, это даже близко не передает суть — скорее всего, именно это греки и пытались изваять из мрамора: сплошные углы, контроль и притяжение. Слишком много впечатлений за один раз.

Ладно, я не застрахована от реакции на мужское тело, можете меня засудить. Его взгляд, однако, намертво прикован к моим ногам и никуда выше не поднимается, словно на все, что находится выше щиколоток, требуется разрешение комиссии по этике.