Максим искренне не мог понять, почему бывший друг внезапно возненавидел его. По ночам Максим ворочался в кровати, стараясь понять, что же сделал не так, чем же обидел своего старинного товарища, с которым они так долго были не разлей вода. Но ответа всё не находилось.

Постепенно от Максима стали отворачиваться и другие приятели. Равшану удалось многих настроить против «этого русского», народ которого, по непонятным заверениям, был виновен во всех-всех-всех царивших в стране невзгодах.

Так Максим оказался один на один против всего мира. Искать помощи было негде: друзей у него практически не осталось, а жаловаться на проблемы родителям он категорически не желал — даже сама мысль о том, чтобы ныть отцу и матери о своих бедах вызывала у него отвращение.

Все, что мог тогда сделать Максим, — это молча копить боль и обиду в собственной душе, надеясь рано или поздно дождаться возвращения привычной жизни на круги своя. Но после очередного камня, брошенного в него Равшаном, Максим окончательно понял бессмысленность любых ожиданий и надежд.

Именно тогда он выстроил вокруг себя твердую, почти неприступную стену, которая не подпускала людей слишком близко. На собственном опыте Максим узнал, как друзья, с которыми он провел вместе много лет, по одному лишь взмаху волшебной палочки превращались во врагов, и сделал всё необходимое, чтобы не испытать подобное во второй раз.

С годами эта стена крепла, обрастала орудиями из сарказма, колкостей и шутливых отговорок, которые помогали отбиваться от любых попыток со стороны людей, желавших слишком близко подобраться к Максиму или залезть чересчур глубоко в его мысли и душу.

Когда-то брошенный Равшаном камень сумел переломить жизнь бывшего друга как тростинку об колено. Один брошенный камень вынудил Максима постоянно сторониться даже самых близких и преданных людей. По прошествии многих лет этот перелом в его характере ничуть не сросся. И вряд ли настал бы день, когда он затянулся бы до конца.

Утонув в собственных мыслях, Максим даже не заметил, как выпил налитый ему кофе и даже умудрился машинально ответить на несколько заданных отцом вопросов.

— Ты хоть надолго? — спросил Дарвиш.

— Что-что? — Максим, наконец, снова обрел связь с окружающей реальностью. — Прости, задумался.

— Спрашиваю, надолго домой-то заехал?

— Не знаю. До начала учебы есть неделя. Обратный билет ещё не брал.

— Вот и славно, — ответил отец. — Погостишь пока не надоест. И какие планы на сегодня?

— Думал, прогуляемся с тобой по городу, — ответил Максим. — Покажешь, что тут и как нынче. Я ведь здесь двадцать пять лет не был.

— Да тут ничего и не поменялось с тех пор, — Дарвиш развел руками. — Но мысль у тебя верная, прогуляться надо обязательно. Так что я пойду-ка надену парадный костюм — не каждый же день сын приезжает, правда? И буду готов через пять минут.

— Ты давай прихорашивайся, — вставая со стула, сказал Максим. — А я, пожалуй, подожду тебя у подъезда. Воздухом подышу.

Пожилой мужчина быстро скрылся за дверью своей спальни, откуда начало доноситься шебуршение. Максим тем временем одел на ноги белые кроссовки, вышел из квартиры и неспеша спустился по лестнице на первый этаж. Оказавшись на улице, Максим намеревался выйти из тени под солнечные лучи, но внезапно дорогу ему преградил высокий худощавый человек.

— Здравствуй, Максуд, — по-русски сказал мужчина.

Максиму даже не понадобилось поднимать глаз и смотреть на его лицо. За прошедшие годы тонкий голос Равшана ничуть не изменился.

— Да что за день-то такой, — демонстративно глядя в сторону, посетовал Максим. — Стоит раз в сто лет приехать домой — и тут же натыкаешься на какого-нибудь упыря.

Он попытался обойти Равшана.

— Постой.

— Не хочу.

— Да погоди секунду!

— Зачем? — резко обернулся Максим. Он почувствовал, как от этой неожиданной встречи старые раны его души снова начали кровоточить. — Чтобы дождаться твоих дружков из кишлаков, которые побьют меня? Или чтоб ты как следует прицелился для броска камнем мне в голову?

— Чтобы я мог попросить прощения! — то ли с раздражением, то ли с мольбой громко сказал Равшан.

Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга. Максим испытующе, а его визави — с растерянностью.

— Ну валяй, — безразлично сказал Максим.

Равшан начал не сразу. Ему как будто понадобилась толика времени, чтобы собраться с духом.

— Я сожалею о своих поступках, — слова давались ему с явным трудом, — о том горе и страданиях, что причинил тебе. Для содеянного мной зла едва ли может быть хоть какое-то оправдание, да и ни к чему пытаться найти его. Ведь на самом деле я просто оказался жестоким и бессердечным глупцом, ослепленным дурными речами проклятых паршивых шайтанов, который и сам не заметил, как стал точно таким же шайтаном.

Максим намеревался привычно вставить острую грубую фразу, оборвав на этом исповедь Равшана, и пойти прочь, но в последний миг осекся, заметил в уголках глаз мужчины блестящие, едва уловимые капли слез.

— Не знаю, будет ли это для тебя хоть что-то значить, но уже двадцать лет совесть не дает мне покоя, — продолжал Равшан. — С тех пор, как окончательно осознал, что натворил, я постоянно чувствую вину в душе. Поверь, для меня не проходит ни дня без раскаяний в содеянном.

Всё это время я безуспешно пытался тебя найти — смотрел в интернете, в социальных сетях. И вот, спустя годы, Аллах услышал мои чаяния, смилостивился и свел нас вместе.

Равшан ненадолго замолчал.

— Множество раз я воображал нашу встречу и как скажу тебе эти слова, — он стыдливо опустил голову, но через мгновение снова поднял взгляд на Максима. — Я виноват, навсегда останусь виноватым и даже не смею надеяться на прощение. Но теперь ты знаешь, что я до сих пор несу в душе наказание за содеянное зло. И пусть это станет для тебя хотя бы небольшим утешением.

Мужчины замерли друг напротив друга в напряженных позах. Равшан терпеливо ждал ответа. Неважно какого — потока оскорблений, обвинений или прощения. Главное — не безразличия.

Но Максим не знал, что ответить.

Из небольшой улочки, проходившей между домом и стеной соседнего здания, начали доноситься звуки шагов и негромкие разговоры. Вскоре оттуда появились невысокая светловолосая женщина, которая вела за руку неуверенно переставлявшего ноги мальчугана в светлой панамке.

— Милый, мы вернулись, — на чистом русском языке женщина обратилась к Равшану и тут же с некоторым подозрением покосилась на Максима. Дамское сердце было не обмануть: она моментально распознала ожесточение, с которым незнакомец смотрел на её возлюбленного.

— Иди домой, Маша, — ответил Равшан, — я сейчас договорю и подойду.

Маша, все также держа ребенка за руку, кивнула и через секунду они скрылись в темноте подъезда.

— Жена? — сухо спросил Максим.

— Да, — ответил Равшан. — И младший сын.

— А всего сколько детей?

— Трое. Старший уже взрослый, остался жить в Худжанде. А мы вчетвером недавно переехали сюда.

В разговоре снова повисла тяжелая, напряженная пауза. Максим смерил собеседника взглядом, словно пытался по одному лишь внешнему виду понять, насколько искренней была исповедь Равшана в собственных прегрешениях.

По прошествии стольких лет Максим оказался уже не в силах простить своего некогда лучшего друга за содеянное. Боль и гнев навсегда вросли в душу Максима, став её частичками, как стеклышки в мозаичном витраже. И все же принесенным покаянием и двадцатью годами, прожитыми в душевных муках, Равшан сполна отплатил за совершенные в детстве проступки.

Максим не мог даровать ему прощение — для этого было уже слишком поздно. Но он мог дать Равшану кое-что иное.

Упокоение для угрызений его совести.

— Другом для меня ты больше не станешь, — холодно, но беззлобно сказал Максим. — Но и обиды на тебя я не держу. Ступай с миром.

— Спасибо, Максуд, — Равшан приложил руку к сердцу. — Эти слова многое значат.