Когда-нибудь именно так всё и будет. Но не сейчас.

Точно не сейчас».

— Ташаккур[7], — Максим протянул водителю несколько новых денежных купюр, которые недавно выдал банкомат в аэропорту, вылез из автомобиля и с силой захлопнул дверь. Видавшая виды старенькая легковушка с желтой табличкой «Такси» на крыше громко рыкнула двигателем и покатилась вниз по узкому переулку, выплевывая черный дым из выхлопной трубы и оставляя бывшего пассажира позади.

На улице было жарко и душно. За прошедшие годы Максим уже напрочь позабыл, что в Душанбе даже зимой царила теплая погода. А уж тем более — в начале апреля. Отойдя на пустой тротуар, мужчина несколько секунд озирался по сторонам, стараясь воскресить в памяти детские воспоминания об этом месте. С тех пор, как Максим уехал отсюда, мало что изменилось — новых домов не появилось, а старые так и стояли на своих местах. Автомобильная дорога по-прежнему была разбита, разве что самые глубокие колдобины теперь кое-как засыпали крупным белым гравием, ярко выделявшимся на сером фоне асфальта. Глядя на дорогу, Максим почему-то сразу же вспомнил, как во время редких ливней проезжая часть до краев заполнялась дождевой водой и превращалась в небольшой ручеек, по которому местные мальчишки очень любили отправлять в плавание бумажные кораблики. Мимолетный возврат в прошлое вызвал у мужчины легкое волнение, сердце забилось немного чаще, а на лице промелькнула еле заметная улыбка.

Пройдя между двумя облупившимися зданиями, Максим свернул в небольшой дворик, утопавший в тени стоявшего рядом пятиэтажного дома. Тот самый дворик, в котором Максим играл с приятелями, когда был ребенком.

Здесь тоже всё оказалось по-старому: в сколоченной из деревянных досок песочнице, как и прежде, копошились дети, на скрипучих грязно-зеленого цвета качелях кто-то раскачивался, наполняя все вокруг характерным металлическим стоном, и даже сохнувшее на солнце белоснежное постельное белье было развешено на бечевках, натянутых меж тех же самых столбов, что и многие годы назад. По телу Максима пробежали мурашки от нахлынувшего чувства ностальгии. Такое часто бывает с людьми, возвращающимися в хорошо знакомое, но давным-давно покинутое место, с которым связаны многочисленные воспоминания.

Мужчина без труда нашел нужный подъезд, вошел внутрь и начал подниматься по лестнице. Раньше эти ступеньки давались Максиму гораздо легче. Будучи ребенком, он без всяких усилий забегал наверх, но теперь подъем вызывал некоторые затруднения. Добравшись, наконец, до нужного — пятого — этажа, Максим встал перед коричневой деревяной дверью, то ли переводя дыхание, то ли собирая в кулак собственную решимость.

«Дарвиш Саидов», — прочитал Максим сделанную от руки надпись на небольшом бумажном листке, приклеенном под дверным звонком. В этом доме всегда было принято писать имена хозяев рядом со входом. Мужчина глубоко вдохнул и надавил на красную пластиковую кнопку. Из установленного в квартире зуммера заиграла негромкая мелодия и через несколько секунд деревянная дверь открылась.

На пороге стоял невысокий пожилой мужчина лет семидесяти. Его смуглое, словно покрытое бронзовой коркой лицо, было сильно испещрено старческими морщинами. Густая длинная белая как снег борода спадала вниз ниже шеи. На голове, скрывая небольшую лысину в седых волосах, была надета расшитая красивыми серебристыми нитями четырехконечная токи. Черные, как зола, глаза смотрели с тоской. И даже когда мужчина начал улыбаться, грусть из его взгляда так и не исчезла.

— Максуд! — воскликнул он.

Как же давно Максим не слышал этого имени.

Мужчина тут же переступил порог квартиры, бросился к гостю и крепко сжал его в своих объятиях.

— Привет, пап, — он обнял отца в ответ.

— Господи, как же я рад, что ты приехал, — Дарвиш Саидов сделал шаг назад. — Дай на тебя поглядеть!

Некоторое время пожилой отец с искренней любовью в глазах смотрел на своего ребенка.

— Ничуть не изменился с нашей последней встречи! Разве что стал ещё мужественнее.

— Ты тоже держишься бодрячком, — ответил Максим.

— Ну проходи, проходи скорее, — Дарвиш засуетился и жестом позвал сына внутрь.

Максим перешагнул порог квартиры и полной грудью втянул знакомый, немного затхлый, сладковатый запах, которого не чувствовал почти четверть века. Именно так когда-то давно пахло в уютном доме Максима. Но теперь это был уже не аромат его дома, а лишь приятный отголосок прошлого.

Квартира казалась ветхой и явно требовала ремонта, но при этом была чистой и ухоженной. Внутри сохранились те же самые обои и паркетный пол, которые Максим помнил ещё с детских лет. И даже часть мебели осталась с тех времен, когда вся семья Саидовых жила здесь.

Вернувшись сюда, отец категорически отказался что-либо менять. Он лишь немного привел в порядок электропроводку и сантехнические коммуникации и кое-где залатал дыры в стенах. Дарвиш как будто нарочно старался сохранить первозданный вид этого места, закрывая глаза на все недочеты. Мотивы для такого поведения казались Максиму очевидными: отец изо всех сил хватался за приятные воспоминания, с которыми был связан этот дом. Счастливая семья, живая супруга и спокойные, мирные дни — именно эти радостные моменты оказались законсервированы под сводами небольшой квартиры на пятом этаже панельного дома в столице Таджикистана.

Отец и сын прошли по коридору на кухню и расположились за крохотным квадратным столом, явно рассчитанным лишь на одного человека.

— Ты голодный? — тут же спросил Дарвиш. — Хотя что я спрашиваю, конечно же голодный. Только-только с дороги.

— Не беспокойся, я пообедал во время полета, — соврал Максим, который терпеть не мог еду в самолетах.

— Недавно лагман сварил, — настаивал отец, в котором моментально проснулась привычная для любого родителя забота о ребенке. — Будешь?

— Ну па-а-п, — Максим не удержался от улыбки. Он уже отвык от подобного настойчивого проявления внимания со стороны близких людей.

— Ладно, больше не пристаю, — сдался Дарвиш, оставляя попытки накормить «ребенка» обедом. Всё же его сын был тем ещё упрямым ослом. — Тогда хоть чай заварю. Только не говори, что ты по-прежнему не любишь чай.

— Терпеть не могу, — честно ответил Максим. — И как только вы пьете эту жижу со вкусом жеваной бумаги?

— За годы я так и не смог привить тебе любовь к чаю, — с улыбкой посетовал Дарвиш. — Вроде у меня есть кофе. Подойдет?

Он потряс жестяной банкой с каким-то дешевым, растворимым кофе, явно хранившимся на полке уже не первый год. Вместо ответа Максим поднял вверх большой палец. Поставив чайник на зажженную газовую плиту и закончив, наконец, суетиться, Дарвиш сел на стул напротив сына и посмотрел ему в глаза.

— Даже не помню, когда мы виделись в последний раз? — спросил старик.

— Полтора года назад, на моей свадьбе, — ответил Максим.

— Точно, свадьба, — задумчиво покачал головой Дарвиш. — Жаль, что у вас с Ольгой так и не вышла семья.

— Жаль, — согласился Максим.

— Она хорошая девушка.

— Намного лучше, чем я, — критично обронил Максим.

Отец не стал отвечать на это самобичевание. На кухне повисла недолгая пауза, нарушаемая лишь тихим шипением горящей газовой конфорки.

— Как ты? — Максим задал самый заурядный вопрос из всех возможных, но ничего умнее ему на ум в тот момент не пришло. — Как здоровье? Как твоя мастерская?

— Всё вашими молитвами, — ответил Дарвиш. — Здоровье, тьфу-тьфу-тьфу, не подводит. Не считая естественных для моего возраста проблем, разумеется. Главное, ум по-прежнему острый, а руки так же тверды. А что спина ноет, а ноги еле держат — так то издержки долголетия. В мастерской тоже всё отлично: люди приносят обувь, я её чиню. Всё обыденно, заурядно, но меня устраивает. Да и о чем интересном может рассказать старик? Лучше ты поведай, что нового в твоей жизни. Она уж наверняка гораздо ярче и насыщеннее на события, чем моя. Чай бизнесом занимаешься, а не мешки в порту ворочаешь.