— Занимался, — поправил отца Максим.

— Что значит занимался? — удивился Дарвиш. — Что произошло?

— Продал всё с потрохами, — с некоторым безразличием ответил Максим. — Отдал фирму Ольге, теперь она там большой начальник. А я тихонько отошел в сторонку.

Некоторое время отец сидел с поднятыми от растерянности бровями и смотрел на Максима. И лишь через несколько секунд, наконец, снова обрел дар речи.

— Ты так легко расстался со своей компанией? — непонимающе спросил отец. — Максуд, ты же столько сил вложил в неё!

— Говоришь так, словно я собственного ребенка аллигаторам скормил, — с привычной саркастичностью отмахнулся Максим, будто речь шла о чем-то незначительном. — Пап, ну это же просто фирма, а не зеница ока. Механизм по извлечению прибыли, да и только.

— Мне всегда думалось, что предпринимательство — это именно то, к чему у тебя лежала душа.

— Ну да, — согласился Максим. — Предпринимательство действительно пришлось мне по вкусу. К тому же я оказался мастером этого дела. Но «предпринимать» можно по-разному и не всегда это должно сводиться к заработку денег.

— Мудрые слова, — покачал головой Дарвиш. — Выходит, ты больше не бизнесмен? И чем же ты теперь занимаешься?

— Ты не поверишь, — улыбнулся Максим. — Я директор школы.

Дарвиш круглыми от удивления глазами уставился на сына.

— Директор школы? — недоуменно переспросил он. — Вот уж точно невероятно!

— И тем не менее это так. Летом подвернулась возможность попробовать себя на этом поприще, и я решил рискнуть.

Отец смотрел на сына с искренней улыбкой. Новость стала для старика поистине неожиданной и вызвала радость в его сердце.

— Променял бизнес на школу? — с огоньком в глазах риторически спросил Дарвиш. — Думал, став взрослее, ты разучишься меня шокировать.

— Что ты! — усмехнулся Максим. — Этот навык я никогда не растеряю.

— Чудны дела твои, Господи, — выдохнул Дарвиш, возведя глаза к потолку, а затем снова посмотрел на сына. — Тогда не томи и выкладывай, как тебе новая профессия. Что изменилось в твоей жизни? Нравится ли новое ремесло?

— Изменилось абсолютно всё, — с ходу ответил Максим. — Я как будто очутился в зазеркалье. Когда я только пришел работать в школу, то думал, что мои деловые навыки позволят в одночасье превратить её в чудесный город-сад. А уже через неделю рвал на себе волосы и выл от отчаяния, потому что каждая мелочь шла наперекосяк и весь мой опыт оказался чуть ли не полностью бесполезен. Но, к счастью, постепенно всё начало вставать на свои места.

Максим с некоторым волнением принялся рассказывать отцу про события последних десяти месяцев, проведенных им на посту директора школы. Во всех подробностях мужчина описал свой первый опыт преподавания, поведал о сумасшедшей бюрократии, царившей в системе образования и о том, как ловко он умудрился наполнить бюджет школы с помощью бывшей супруги. Не забыл Максим упомянуть и о своих новых коллегах — талантливых педагогах, каждый из которых держал кучу тараканов в собственной голове.

Отец слушал, не перебивая. С каждым новым словом, произнесенным Максимом, на лице старика все сильнее проступала довольная, умиротворенная улыбка. Дарвиша охватило странное, необъяснимое чувство радости и удовлетворенности, будто он только что стал свидетелем запоздалого и долгожданного торжества справедливости. Глядя на сына, который с пылом и искрящимся взглядом описывал собственные будни в школе, у отца становилось тепло на сердце. Со свойственным ему напором Максим твердил о том, как уже улучшил и как ещё намеревался улучшить жизнь своих учеников, не жалея на это ни сил, ни денег, ни времени. Особенно Дарвиша поразил рассказ про юного Егора Миронова — молодого человека, оказавшегося в тяжелом положении. Решение Максима взять юношу под свое крыло вызвало у пожилого мужчины приступ неимоверной гордости за своего сына.

А Максим всё продолжал рассказывать отцу про школу. Он достал из кармана смартфон и принялся показывать фотографии учащихся и их педагогов, рассказывая о каждом мальчишке и девчонке настолько подробно, будто выучил все их личные дела назубок.

— Вот Женька Панкратова, — Максим открыл общую фотографию одного из классов и ткнул в изображение девочки со светлыми волосами. — Страшная лентяйка, но если чем-то увлечется, то её не остановить. А это Ромка Васнецов — призер всех олимпиад по химии. Клянусь, если его сейчас не наставить на путь истинный, то рано или поздно он возглавит лабораторию какого-нибудь колумбийского наркокартеля. Вот, кстати, Марина Сечина — наш завуч — про неё я уже говорил…

С неугасаемым энтузиазмом директор говорил отцу об учениках и учителях — школьном народе, как называл их Максим. Дарвиш слушал внимательно, не перебивая, и с нескрываемым выражением удовольствия на лице.

Когда Максим закончил рассказ, отец взял его ладонь и крепко сжал.

— Мама была бы счастлива слышать и видеть то же, что и я сейчас.

Максим не смог подобрать нужных слов и просто опустил взгляд.

— Твои успехи всегда вызывали у нас уважение. Ты постоянно много трудился, преодолевал препятствия и, в конце концов, достигал успеха. И это достойно всяческой похвалы.

Дарвиш заглянул в глаза сыну.

— Но теперь я горжусь тобой и твоим благородством настолько сильно, насколько никогда ещё не был горд.

От этой похвалы Максиму сделалось неловко. Он не был готов к сентиментальному разговору и теплые речи отца застали его врасплох. Несколько секунд Максим пытался найти подходящие слова, которые позволили бы выйти из неловкого положения и сменить чересчур чувствительную тему на что-то более заурядное. Но, как назло, в голову ничего не приходило. К счастью, на выручку подоспела вскипевшая в чайнике вода, которая ударила белым паром в свисток и перетянула на себя внимание находившихся на кухне мужчин.

— Ты там кофе обещал сделать, — сказал Максим, облегченно выдохнув от того, что неудобную тему разговора удалось незаметно свернуть.

Отец медленно поднялся со стула и начал неспеша готовить напитки. Небольшую кухоньку наполнили смешанные ароматы душистых чайных трав и застарелого растворимого кофе.

— Кстати, видел тут недавно твоего бывшего приятеля, Равшана, — не оборачиваясь, сказал Дарвиш. — Помнишь его?

— Помню, — тихо буркнул Максим.

Ладони его рук рефлекторно сжались в кулаки.

С раннего детства Максим и Равшан были закадычными приятелями. Они родились в один год, жили по соседству и чуть ли не с пеленок проводили вместе время: играли во дворе, гоняли мяч по небольшому футбольному полю за домом, прыгали по гаражам и наперегонки лазали по деревьям. Став взрослее, оба мальчика пошли учиться в одну школу и даже умудрились угодить в один класс. За годы знакомства между этими юнцами сложились хорошие, добрые взаимоотношения. Максим всегда считал долговязого Равшана, которого за излишнюю худобу прозвал Скелетом, своим верным другом. Также относился к Максиму и сам Равшан, шутливо называя своего товарища Беляшиком, — за чересчур светлый по местным меркам цвет кожи.

А затем к стенам Душанбе подобралась мрачная туча страшных неурядиц, и дружба между двумя мальчишками начала угасать.

С какого-то момента молодой Равшан стал пропитываться неожиданно засочившейся из разных щелей ненавистью к русским людям. Жестокие и бессердечные идеи, которые несли с собой кровожадно настроенные националисты, медленно черпались Равшаном и оседали в его неокрепшем сознании. Юноша и сам толком не понимал, за что именно должен был не любить русских, но это вбитое чужими словами в его голову убеждение оказалось слишком сильным.

Вскоре Равшан принялся неодобрительно коситься на старого приятеля, который не раз говорил, что родился наполовину русским. Худощавый школьник как будто разглядел в Максиме нечто подозрительное, неправильное, плохое и чуждое. Все чаще Равшан старался избегать разговоров с «полукровкой», а чуть позже и вовсе начал бросаться в Максима оскорблениями.

Со временем оскорбления сменились камнями.