— Тихо, тихо! — он поднял руку, когда галдеж стал походить на птичью драку за брошенную на землю булку. — Давайте по одной!

Кася скользнула ближе, села сбоку от Милы, к печному углу. Ей было холодно, но не от мороза, с которого она пришла. Эти шаги за забором, еле слышный смех, сапог, похожий на сапог Глеба, тот, которым прошлой зимой Кася случайно попала в Богдана, все это пугало до дрожащих рук, до стука зубов, до сжатого страхом горла.

— Касенька, ты чего? — прошептала Мила и приобняла сестру за плечи. — Замерзла?

Кася только кивнула, не стала ничего говорить.

Никогда не была она трусихой! Боялась она многого — змею ядовитую встретить, например, или острой ракушкой рассечь ногу, когда купаешься. Ну или вот лиса больная из леса выйдет — вдруг бешеная? Или крыса прыгнет из-под мешка в кладовой. Или с родными что случится — вот тут-то настоящий страх, а баечки все эти про домовых и банника, Агнешины страшилки, бабушкины рассказы о мертвецах — оно Касю не пугало так, чтобы по-настоящему.

Было в этом щекотное такое, приятное чувство, Кася его любила. Будто бы происходят с кем-то страшные вещи, а ты сидишь в тепле и уюте и хорошо тебе от этого.

А тут иначе все: страх в самое нутро проник, заморозил. Как страшный сон увидела и поверила в него, и проснувшись думаешь, что все взаправду было. И мерещится всякое в темноте.

Только в людной горнице, в шуме голосов, рядом с другими людьми Кася отогрелась, пришла в себя, но все еще вжимала голову в плечи и озиралась, посматривала в темные углы — не сидит ли там кто злой?

Самой смешно и стыдно, не маленькая.

— Вот я и говорю: боязно гадать! Не божье это дело — о судьбе спрашивать!

Говорившая, незнакомая Касе девушка, осенила себя святым знамением и сложила ладони у рта, зашептала молитву.

Сидевшие рядом с ней засмеялись.

— Бог добрый, он простит, раз попросишь, — сказала одна с лукавой улыбкой. — Не во зло же гадать идут.

Кася узнала в ней Злату, Маржанкину подружку — вроде как сосватали ее еще осенью, но жених был из другого города и свадьбу пока не сыграли.

— Зато черт увидит и подшутит зло, — мрачно сказала Агнеша и насупилась.

Было по ней видно: хочет что-то рассказать, но хранит при себе, чтобы поуговаривали.

— Так-так, — Казимир наклонил голову, усмехнулся. — Неужто сам явится?

— А то, — Агнеша довольно сощурилась. — Вот была одна девка, уже сосватана, а жених не мил ей. Так она в полночь зимой у ворот встала, слушает, кто пойдет. А ее оттуда возьми и позови по имени, она вышла — стоит парень пригожий, одет хорошо. Смеется и говорит, мол, нравишься ты мне, зашлю сватов.

Голос Агнеши стал тихим, нарочито вкрадчивым, таким рассказывают секреты и страшные сны. Девушки притихли, парни тоже слушали, переглядываясь.

— И заслал! А родители ее ни в какую, сосватана же уже, плохо будет уговор нарушать. Тогда этот парень сказал, мол, приходи на окраину в полночь, тайно уедем, а там уж обвенчаемся.

Кто-то сплюнул, выругался. Ждана шикнула и пообещала за плевки в доме нахала свиньям скормить.

Агнеша и глазом не моргнула.

— Приходит она в полночь к заброшенной избе, а там богатые сани стоят, на козлах парень статный, кони белые копытами бьют. “Садись”, говорит, “В терем свой отвезу”. Так она и села…

— Вот дура!

Агнеша метнула гневный взгляд.

— Села и поехала. До терема богатого доехали, там стол готов, яства царские, блюда серебряные…

Она принялась перечислять, что на том столе стояло. Казимир слушал внимательно, с отеческой улыбкой, а по лавкам, там, где парни сидели и старшие девушки, пронеслись смешки и шушуканья.

Агнеша не заметила, увлеченная сама же своим рассказом.

— Огни везде горят, а слуг не видно. Поели, пошли спать, — она сделала глубокий вдох. — На пуховую перину.

Смех стал громче. Кто-то спросил, чем же они там занялись, на пуховой перине, но Агнеша только фыркнула:

— А на утро ее в сугробе за оградой нашли, замерзшую, вот ей и перина пуховая!

Кто-то ойкнул, а Злата, остро усмехнувшись, спросила:

— Так если она умерла, кто ж про терем рассказал?

По лавкам прокатились редкие смешки.

Прежде, чем покрасневшая Агнеша успела что-то ответить, Глеб подсел к ней и приобнял сестру за плечи.

— А я другую байку знаю, — сказал он примирительно. — Только она не про черта. Нужна вам такая, дядь Казимир?

Чужак кивнул. Тиша, которая вертелась вокруг него, спряталась под лавкой там, где сидела Кася, пригрелась и заснула, кажется.

Спят ли обезьяны, как детишки?

— В одно село ехал молодой дьячок, — начал Глеб. — Из города. Вот только-только рукоположенный, борода куцая. А село то дальнее, добирался долго, устал по зимней дороге и остановился в деревне по пути. Ему указали на дом старушки-вдовицы на окраине, она его впустила и говорит, мол, сходи в баньку, смой с себя дорожный пот. Сказала, что где взять и куда идти, не стала стращать ни банником, ни чертом, — Глеб усмехнулся. — Хорошая, в общем была старушка, очень набожная. Или побоялась с молодым попом о всяком говорить.

Кася слушала его и понимала, откуда у Агнеши эта привычка — баечки рассказывать и подруг пугать. Голос у Глеба, когда он тихо говорил, становился мягким, журчащим таким, хочешь-не хочешь, а заслушаешься, потянешься к нему. Говорит — и как будто бы даже внутри своих слов улыбается.

— Пошел дьяк в баню, протопил ее, как мог. Вымылся, согрелся, оделся в чистое и, видать, разморило его после баньки, вот он и заснул прям там на лавке. А проснулся, когда совсем уже темно было и баня остывать начала. И слышит — ходит кто-то снаружи, снег скрипит, одежда шелестит… Дверь в сенцах хлопнула, завозились там. Жутко ему стало, конечно, тут уж будь ты трижды дьяком, в чертей не верующим, а молитву читать начнешь.

В печи треснул уголек, резко и зло, и Мила рядом с Касей дернулась. Кто-то испуганно охнул.

Кася вздохнула. Когда в бане кто-то засыпал, то видел нечисть, так всегда было в рассказах. Приятный щекотный страх заворочался в животе.

А Глеб-то хорош! Волосы кудрями идут, глаза лукавые, борода растет ровная, и улыбка такая — ух! То-то Мила с него глаз не сводит, вьется вокруг Агнешиного дома, пользуется девичьей дружбой, чтобы к братцу подружкиному поближе быть. Кася улыбнулась. Она не осуждала сестру, наоборот — понимала, да и породниться с подругой сердечной всяко лучше, чем по разным городам разъехаться.

— Вот сидит, значит, дьяк, сам напуганный, крест в руке сжимает, молится про себя. Темнота стоит — хоть глаз выколи, все же давно прогорело. И тут открывается дверь — и заходит голая девка, дрожит вся, даже в темноте видно, что напугана. И говорит, значит, — Глеб откашлялся и тоненьким голоском, подражая девушкам, пропищал: — Дядька банник, не гневайся, расскажи про мужа! И задом разворачивается так…

Он изобразил.

Парни засмеялись. Девицы постарше заулыбались. Мила, сидевшая рядом с Касей, сжала кулачки.

— И тут дьяк понял, что это деревенские девки решили погадать в полночь, и разозлился. И на девок — гадание же дело колдовское, церкви неугодное. И на себя — за то, что сам чуть в чертей и банника не уверовал и перепугался. Потянулся дьяк, пошарил вокруг, веник нашел. И как хлестанет им девку по заду, она завизжала и выскочила из бани! И тут же раздалась возня, видать, много там было желающих банника о женихе спросить.

— Разбежались?

— Куда там! — махнул рукой Глеб. — Одна за другой повалили, сколько их было? Пятеро? Он их всех веником отхлестал, а последнюю просто голым прутом огрел. И затихарился под лавкой.

— Еще бы, — фыркнула Злата. — Если б он высунулся, они б ему лицо расцарапали…

— Девки злые…

— Злее девки зверя нет! Ой!

— Так злить не надо!

— Тихо вам! — прикрикнула Мила на них и спросила ласковым голосом: — И чем кончилось, Глебушка?

Глеб усмехнулся, почесал голову, будто вспоминал.

— Да чем, чем… Девки ушли. Дьяк посидел себе в бане, собрался и пошел к старухе. Она, конечно, уже спать легла, так что он в баню вернулся, а на утро его там мертвым нашли. Удар хватил, говорят. Может, замерз, может, испугался чего или сердце слабое было. Говорят, ноги у него были все иссеченные прутьями как кнутом.