Может, потому что Кася не вертелась, не ерзала за шитьем, не хихикала и не рвалась прочь от девичьей работы?

По лавкам передали кулек с сахарными орешками и крошечными крендельками. Кася сунула в него руку, взяла горсточку, чтобы сидеть с лакомством, но не успела ничего до рта донести, как кто-то дернул за подол, потянул на себя, будто пытался забраться.

— Тиша! — выдохнула Кася, опустив взгляд.

Обезьянка смотрела на нее умоляющим взглядом, ну правда же — ребеночек как будто! Одежка на ней была другая: белая рубашка и красное платьишко поверх, даже поясок сделали кожаный.

— Мила, смотри! Это Тиша!

Мила посмотрела — и чуть взвизгнула от испуга.

— Господи, — она закрыла рот рукой и тяжело вздохнула. — Я подумала — домовой или черт какой! Мне такая жуть сегодня снилась, Кася… А тут эта… Это…

Кася протянула Тише ладонь с крендельком. Звериная лапка, так похожая на человеческую, взяла угощение. Блеснули темные глаза, на мордочке проступила радость, а за ней — страх, и Тиша, прострекотав что-то, отбежала в сторону.

Кто-то еще взвизгнул, все загомонили, зашептались, повскакивали.

— Тихо! — громко, чтобы все слышали, сказала Ждана, встав посреди горницы. — Тихо! — и добавила мягко: — Гости у нас сегодня, с животинкой любопытной, не пугайтесь.

Улыбалась она широко, говорила — как зазывала на площади, глаза поблескивали, колючие, хитрые. Касе казалось, что от взгляда Жданы ничто в избе не скроется, ни мышь, ни жучок, ни пылинка.

— Вы знаете, что у нас в городе странники-сказители гостят, — говорила Ждана. — Бродили они по свету, тут послушают — там расскажут. И до нас дошли.

Она еще что-то сказала, широко улыбаясь.

Кася обернулась, увидела Игната — он выглянул из-за печи, высокий и худой. Ворот рубахи болтался на тонкой шее, кадык торчал, серые, как золой посыпанные волосы поредели и надо лбом блестели высокие залысины. Муж Жданы был похож на пугливого кота, осторожного к гостям: высунулся из-за угла, поводил усами и опять спрятался. Только на Касю пристально, долго смотрел, разглядывал. Кася засмущалась даже, хотела подойти, поздороваться, но Игнат ушел к себе — только занавеска колыхнулась.

— Здравствуйте, госпожа Катаржина!

Перед ней стоял странник в очках. Был он будто бы свежее, чем при их встрече на торжище, и борода отросла немного и одежда была другая, не такая перелатанная. Тиша, жующая кренделек, пряталась за его ногой, держалась лапкой за штанину — ну ребеночек!

Странник поклонился, приложив одну руку к груди:

— Казимир Кирьяновский, путешественник и философ, — представился он. — А вы, должно быть, Милослава?

— Должно быть! — звонко отозвалась Мила. — А чем же заняты путешественники и философы, господин Казимир? Я про таких людей не слышала раньше.

— Хожу по миру, смотрю, как люди живут, о чем говорят. Сказки слушаю, песни, — ответил он и наклонился, чтобы взять Тишу на руки. — Прибился вот к сказителям бродячим. Вернусь домой — напишу книгу.

— Книгу-у! — протянула Мила, дергая кончик косы. — А это как? Как Евангелие?

— Ну, почти, — добродушно ответил Казимир. — Только Евангелие это божья книга, а я человеческую напишу. Вот о том, где я был и что видел, что думаю об этом — про все в той книге будет.

— И про нас напишете?

— Ну, а как без вас, красавицы? И про вас, и про город этот, и про Тишу.

Казимир улыбнулся и погладил обезьянку, которая уселась у него на плече и принялась что-то искать в волосах. Кася с Милой засмеялись от смущения и отвернулись.

Кася еще подумала: а откуда он их имена знает? Расспрашивал кого?

Ждана не побоялась, не постеснялась — позвала странников к себе. Они пришли, все шестеро, если не считать Казимира Кирьяновского с Тишей: пятеро молодых и старик, седой, с хрупкими, как птичьи лапки, руками с узловатыми суставами. Голос у него был крепкий, как у молодого, громкий и сильный. И песни он знал всякие: и грустные, и веселые, и такие, от которых девки краснели, а парни переглядывались, усмехаясь.

Весело тем вечером было у Жданы. Кася со всеми вместе играла, бегала с завязанными глазами в жмурках, поймала в итоге Глеба — и тому пришла пора водить. Ходили веревочкой, пока лилась задорная песенка. Гости принесли с собой дудки и трещотки, у одного, чернявого, была скрипка — и ой, как же играл он хорошо! Самый младший, возраста Сенечки, умел свистеть и ворковать, как птицы летом на рассвете. Девки его обступили даже, просили разных птичек показать: и скворушку, и сороку, и синичку, и даже ястреба — все смог, а потом завыл по-волчьи и так похоже, что кто-то взвизгнул и заозирался.

— Умелый парень, — покачал головой Казимир.

— Что же ты так грустно его хвалишь, Казимирушка? — спросила Ждана таким голосом, будто бы гость был ей если не любимым племянником, то старым знакомцем — так точно.

Кася, которая после быстрой пляски села на лавку отдохнуть, навострила уши.

— А как иначе, госпожа Ждана? Хороша ли доля — с перехожими оборванцами по дорогам бродить, не зная, где спать будешь через месяц и найдешь ли еды? И есть ли у сироты другая доля?

— Ну так забери его, — хмыкнула Ждана. — Как вон, обезьянку свою у цыган сторговал, так и этого забери. Будет тебе ученик. Давно пора. Скоро твоя доля тяжела станет, одному не вытянуть.

Казимир Кирьяновский наклонил голову так, что было не видно — улыбается он или усмехается, или вообще губы грустно сжимает. В маленьких стеклах очков блеснули огоньки.

— Не хочу я учеников, — процедил он. — Ладно бы хорошее что…

— Ну тогда ко мне не прибегай, не жалуйся, — ответила Ждана тихо.

И что-то еще сказала — еще тише, за взрывом хохота после похабной песенки не расслышать было.

Кася отвернулась. Встала с лавки, набросила платок, решила сходить до ветру, заодно и голову остудить, а то в натопленной, людной горнице душно стало.

В сенях из темноты на Касю посмотрели светящиеся зеленым глаза — кот прятался, наверное, подумала Кася, и толкнула дверь. Морозный вечер обнял ее, дохнул в лицо жгучим холодом. На улице тихо было и очень темно. Кася осторожно спустилась вниз по лестнице.

Когда она возвращалась, то услышала, что за забором кто-то ходит. Не просто мимо идет, а будто бы топчется: снег под ногами скрипит, шелестит одежда, дыхание тяжелое, как будто устал или пьян.

— Эй, кто там? — крикнула Кася в темноту.

Доброму человеку, может, помощь нужна, а злого крик отвадит — поймет, что в доме хозяева.

Жданиного пса нигде не было видно, может, дрых в конуре или бегал где-то. Плохо.

Кася покачала головой.

— Может, хозяйку позвать? Туточки она!

За забором замерли. Кася почувствовала себя дурой: опять померещилось! Но тут что-то ударило о землю рядом, тяжелое, темное, и Кася подпрыгнула с визгом, потому что показалось, что прилетела в нее чья-то нога.

Но это был сапог — обычный, мужской, с тяжелой набойкой. Потрепанный немного, старый, но крепкий.

— Эй! — крикнула Кася и думала было броситься за ворота, но откуда-то из-за дома вылетел пес, небольшой, мохнатый, темный, и с громким лаем бросился на забор.

Кася отпрянула.

Пес лаял так, что захлебывался, как на зверя, а потом жалобно заскулил и отполз назад, прижимая хвост.

— Ах, чтоб тебя! — крикнула Кася, взяла сапог за голенище и бросила его за забор. — Прочь пшел!

Попала или нет — она так и не поняла, ни стука не было, ни крика, ни шагов. Только будто засмеялся кто-то глухо — и снова стихло все, кроме собачьего скулежа.

Кася дернула плечом, стряхивая испуг, и взбежала по лестнице вверх, боясь оглянуться, потому что казалось ей, что кто-то смотрит ей в спину и ждет.

Как тогда, после бани.

Страшно.

Обернешься — и пропадешь пропадом.

Казимир Кирьяновский сидел на лавке в окружении девиц и был этим как будто бы доволен. Он поглаживал бороду двумя пальцами и качал головой, внимательно слушая, как девушки наперебой рассказывают ему о гаданиях.