— А-а-а, госпожа Катаржина, — Лиса широко улыбнулся и снял красную шапку, приложил к груди, поклонился. — Рад видеть.

— Здравствуй, Лиса, — сухо ответила Кася.

Она не знала, что делать, куда девать руки и взгляд — как вести себя рядом с этим человеком, о чем говорить с ним и надо ли говорить вообще. То ли про Богдана спрашивать, то ли сказать про Василинку, злой привет передать Красавице, то ли сделать вид, что ничего не было. Вот Кася и молчала, только посматривала на Лису коротко, исподтишка.

Мелкие косы исчезли, он остриг волосы. Над левым ухом, от кромки волос почти до затылка дугой пролег страшный рубец. Лиса провел по нему рукой, усмехнулся:

— Подарочек оставили вот, — сказал он, как будто извинялся. — На память. И шапку отобрали, надо новую справить.

Вся его одежда сияла новизной, яркая, красная, не успевшая выцвести и запылиться.

— Я в долгу не остался, — Лиса смотрел на Касю пристально, как тогда, у родника. — Одного без головы оставил, второго без глаза. А вы тут как живете, госпожа Катаржина? Как сестрица старшая? Хорошо ей замужем?

— Хорошо, — ответила Кася коротко.

— А то смотри, — Лиса сощурился, темные глаза его смеялись. — Если плохо ей при муже, я с ним поговорить могу. Я как раз туда еду, может, привет от тебя передать?

— Не надо, — ответила Кася.

Ей казалось, что губы немеют и колени стали вдруг непослушными, мягкими, того и гляди — подломятся. Кася положила руки на прилавок, оперлась на него.

— Скучная ты, госпожа Катаржина, — рассмеялся Лиса и тут же посерьезнел. — Шутки не подхватываешь и отвечаешь скупо. Может, хоть подскажешь мне, с чем в гости пойти к доброй женщине, чтобы дурную весть смягчить?

Кровь прилила к щекам, стало горячо и страшно.

— Богдан? — выдохнула Кася, глядя Лисе прямо в глаза.

Тот дернул бровью, серьезный весь и грустный, кивнул коротко и тихо сказал:

— Правильно поняла, умная. Это к тебе он бегал утром, прощаться?

Слезы потекли по лицу, горяченные, соленые. Кася вытерла их рукавом, шмыгнула носом и кивнула.

— Ко мне.

Лиса не ответил ничего. Они оба молчали, было слышно, как снаружи, за стенами лавки, переговариваются люди, идут мимо, смеются. Кони копытами цокают. Собака залаяла, взвизгнула коротко — и замолчала.

Скрипнула дверь, вернулся Кутжа с мешком. Кася, отвернувшись, чтобы тот не увидел заплаканного лица, юркнула в кладовку, спряталась в углу, рядом с большим мешком — в нем была какая-то крупа, может, горох, может, что другое — привалилась к нему и сидела так, вытирая слезы. Здесь было прохладно, из-под закрытых ставень веяло морозным воздухом с улицы. И темно, едва-едва различишь, где мешки лежат, а где сундук. Касе, напуганной, зареванной, казалось, что шмыгают по кладовке какие-то маленькие тени, шебуршат, хихикают. Крысы, подумала она, надо сказать отцу, сказать Кутже, кому-то сказать…

Богдан умер.

Вдали от дома умер, среди чужих, один.

Не помог святой Христофор.

Скрипнула дверь, раздались осторожные шаги. Кутжа зашел, растерянный и удивленный.

— Кася, — начал он тихо. — Тебя обидел гость? Сказал что не то?

— Н-нет, — Кася замотала головой. — Не обидел!

И правда — не обижал ее Лиса.

— Я сейчас, Кутжа! — Кася вытерла лицо рукавом, встала, отряхнулась. — Вернусь. Ты иди!

Кутжа в сумраке посмотрел на нее, мелькнуло его бледное лицо с темными провалами глаз, под ним — светлый ворот рубахи.

— Ладно, — протянул он недоверчиво. — Может, позвать кого? Батюшку?

— Нет, нет, не надо! — отмахнулась Кася.

Матери сказать? Кася представила, как Софья слушает ее всхлипы и заикающийся рассказ, как смотрит свысока, горделиво, будто княгиня, как говорит холодно: это, Катаржина, грустно, но слез твоих он не стоит, ты поплачь и успокойся, сам виноват, горевать не надо! И от мысли этой Касе еще больше захотелось плакать. Она прижалась лбом к шершавой стене, вцепилась зубами себе в запястье, прикрытое рукавом, и глухо завыла.

А потом завизжала, потому что крыса, большая, юркнула прямо у ноги, задела подол.

Кутжа тут же явился, влетел, схватил ее за плечи, встряхнул:

— Госпожа Катаржина!

— Крыса! — выпалила Кася. — Тут крыса бегает! Большая!

Кутжа отступил назад, выдохнул, провел ладонью по лицу.

— Кася, — сказал он. — Иди-ка домой сегодня. Ушел он, ушел уже, — добавил Кутжа, заметив, как она вытянулась, пытаясь заглянуть в распахнутую дверь. — Грустный ушел, сказал, что не хотел тебя расстроить. Кася, что случилось? — спросил Кутжа ласково, как будто была Кася маленькой девочкой, а он — ее старшим братом. — Это же был тот степняк, да? Который с Миклашем наперегонки?.. Кася…

Он узнал, догадался, понял! Кася застыла, прижала руку к губам, укусила сама себя за палец. Слезы стекали по щекам, по подбородку. Глаза распухли, болели, нельзя столько плакать.

Подумаешь, умер и умер, она же ничего ему не обещала!

А как будет Оксана теперь? Сенечка? Девочки?

Вот, значит, что с Милой творилось — горе горькое, а сказать некому, нельзя!

Подумаешь: умер и умер…

Далеко от дома умер, один, вот что страшно!

— Кася!

Не к тому ли снился? Не про то ли говорил во сне?

И с собой звал… хорошо, что не пошла!

Ее-то какое дело? Она не соглашалась и не обещала ничего! Даже не любила, так — самую малость…

— Касенька…

Одному в чужой земле холодно спать, Кася.

И темно там. Так темно, так страшно. Ни отблеска света, ни пения птичьего, ни солнца, ни луны, ни звезд — ничего нет.

Кася открыла глаза.

Пахло едко, неприятно, так и тянуло чихнуть.

Отец наклонялся над ней, держал прямо у носа тряпицу, как увидел, что Кася очнулась, тряпицу эту убрал и тут же пахнуть перестало.

— Касенька… — отцовская рука, большая, теплая, шершавая, коснулась ее лба, пригладила растрепавшиеся волосы.

Из приоткрытого окна тянуло морозной свежестью, хрусткой такой, сладкой. Кася вздохнула, глубоко и медленно, почувствовала, как плотная, темная пелена перед глазами рассеивается.

— Что слу…

— Это я должен спросить, — вздохнул Томаш. — Кутжа сказал, ты крысы испугалась. Ну большая же уже, — мягко пожурил он. — И какие крысы у нас? Всех вывели. Зря я кошек двух держу что ли?

Кася моргнула. Она лежала на лавке наверху, у отца. Был еще день, светло. Или, может, это уже другой день? Что, если Кася провалялась в беспамятстве всю ночь? Но тогда бы, наверное, ее домой отнесли. Или как?

Томаш встал, скрипнули под его ногами доски. Рядом с отцом, с теплом, которым от него веяло, с привычными запахами, домашними, которые не перебивали никакие запахи лавки, Касе стало спокойно, хотя и неловко самую малость. Надо же — упала, и правда — как маленькая!

Вспомнилась Аника-Вельгемина, тонюсенькая, бледная, почти прозрачная.

Кася села на лавке. Голова была тяжелой, в груди как будто бы пусто. Нос распух, все лицо стянуло. Красивая она сейчас, наверное, с красным носом и опухшими глазами. Ой, красивая. Стыдно!

— А плакала чего? — спросил Томаш. — На, умойся.

Он подал ей воды, деревянный черпак ударился о зубы — Кася поняла, что рука у нее дрожит. Вода была ледяной, вкусной. Чистая тряпица, смоченная в воде, стерла с кожи соль, стало легче.

Богдан умер.

Вот чего она плакала. Крыс Кася не боялась, даже больших. И лягушек не боялась, и змей. И мертвецов тоже не боялась, однажды наспор ходила в заброшенную избу о оврага, там, говорили, старик мертвый сидел на крыльце по вечерам — врали. Никого там не было, только птичье гнездо и гнилые доски. И деревце сквозь пол росло, березка.

Горло как невидимая рука сжала, хочется сказать слово — а не можешь.

Томаш посмотрел на дочь, покачал головой. Кася отвела взгляд. Вздохнула глубоко-глубоко, аж больно в груди стало. Снаружи, невдалеке раздался звон колокола — время текло, уже за обед перевалило.

Дошел Лиса до Оксаны? Сказал?