Когда в избу зашли парни, Мила дремала у Каси на плече. Она встрепенулась на шум, подняла голову, сонно хлопнула глазами и усмехнулась.

— Может, пойдем? — Спросила Кася. — Раз устала.

— Не-е, — зевнула Мила. — Давай посидим еще. Вдруг, что расскажут.

С парнями стало громче и теснее. Глеб сел поближе к сестре, остальные трое заняли лавку в углу. Кто-то нанес снега, и Ялинка, та из девушек, которая договаривалась с бабушкой Лелей, ругаясь, пошла убирать, пока не растаяло и не растеклась по полу грязноватая водица.

— Что там? — спросила Агнеша. — Ходили?

— Ходили, — кивнул Глеб. Выглядел он спокойным. — Костры жгут, бродят вокруг. Повозки у них, одна крытая.

— И зверушка! — засмеялись из угла. — Хвостатая такая, маленькая.

— Обезьяна это!

— А то я не знаю!

В углу завозились, Ялинка шикнула на них и пообещала отходить веником, если будут шуметь.

— Что же это за вечерки такие, где шуметь нельзя! — возмутились в углу.

— Ты скажи, что и тискать девок нельзя!

— Я тебе потискаю, — прикрикнул Глеб. — Так зажму, что тискалка отвалится.

Девушки захихикали. Мила тоже усмехнулась.

В сторону Глеба она даже не смотрела.

— Люди как люди, — пожал плечами Глеб. — Не цыгане вроде, просто бродяги. Старики в основном.

Кто-то разочарованно вздохнул. Кто-то засмеялся, мол, а что вы хотели — колдунов пришлых? Кто-то зацепился за это, потянулись байки, одна другой страшнее. Девки визжали, парни смеялись над ними, а сами тоже нет-нет, да переходили на шепот. Бабушка Леля вышла из своего закутка и сидела с ними, тоже слушала, цокала языком.

Хорошо было, если бы не скреблось у Каси на душе что-то, не царапалось. Как будто бы все эти разговоры о мертвецах и колдунах выворачивали к тому, что она услышала. Про удавленницу у родника. Про Василинку.

И когда Мила, тихая настолько, что про нее забыли, снова подняла голову и шепнула на ухо:

— Кася, тошно мне от них, пойдем, а?

Кася радостно согласилась.

Луна шла на убыль, истерлась до половинки. По припорошенной снегом земле рассыпались отблески огня из чужих окон. Дымом пахло и холодом.

Мила шла быстро, как будто пыталась сбежать. Кася едва за ней поспевала.

— Ну, подожди, ну, куда ты! — выдохнула она в спину сестре, и та остановилась.

Улица была узкой. Высокие заборы из грубых досок жались друг к другу, один человек легко пройдет, два — потеснятся, заденут друг друга плечами. Мила стояла к Касе спиной, она поникла, ссутулилась вся, будто пряталась. Не пройти так просто к сестре, не заглянуть ей в лицо, если только сама не захочет.

— Мила, ты чего?

— Ничего! — бросила та резко. — Холодно!

Где-то тоскливо завыла собака.

Мила тяжело вздохнула и, не оборачиваясь, взяла Касю за руку, потянула за собой.

Мертвая трава цеплялась за подол.

— Ты из-за Глеба ушла? — спросила Кася.

Мила ответила не сразу.

— Нет, что ты! — певуче произнесла она. — Не из-за Глеба. Дался он мне!

— Из-за того, что они говорили? Ну, про колдунов и мертвецов?

Рука Милы дернулась, чуть не потеряла Касину руку. Они уже свернули на улицу пошире, шли почти рядом.

— Да, — сказала Мила тихо.

— Мне тоже от этого тошно, — выдохнула Кася.

Мила обернулась к ней, встала так резко, что Кася чуть не упала, ткнулась лбом в плечо сестры, в белый платочек. Мила тяжело дышала рядом, пар из ее рта таял в воздухе.

— Противно мне, Кася, все это слушать, — сказала Мила севшим, глухим голосом. — Как будто бы мою память берут — и ноги об нее вытирают, — она сухо сглотнула. — Дура Василинка была, но никто такого не заслужил!

Кася обняла сестру и они постояли так. Прошла мимо баба, проковылял старик, опираясь на палку, пробежала темная низкая тень — собака, а, может, лиса из леса забрела. Лес-то рядом, вон, за изгородью виднеется черная его полоса, а над ней звезды горят и облачко серебристое ползет, рваное, как саван.

Из труб дым идет прямо вверх, тает в вышине.

— Кася, — шепнула Мила. — Сходи со мной к часовне?

— Зачем? — не поняла Кася.

— К роднику. К Василинке.

Кася моргнула. На глазах выступили слезинки — от холода, не от разговоров этих.

— Когда?

— Прямо сейчас, — Мила схватила ее за руку, крепко, почти больно. — Пойдем, а?

— Среди ночи?! Мила, ты чего?

— Не спрашивай, — прошептала, нет — прошипела сестра. — Хочу сама посмотреть, не ходит ли…

Так вот, в чем дело! Мила, значит, тоже услышала эти разговоры, про удавленницу у родника.

— Ладно, — сказала Кася. — Пойдем.

До часовни и родника они шли притихшие, только коротко направляли друг друга, когда вспоминали, куда свернуть. Кася слышала дыхание — и свое, и сестры. Мила дышала резко, как больная, хлюпала носом — плакала, значит. Плакала и молчала.

Рядом с источником было холоднее и ночь будто бы загустела до угольной черноты. Часовня стояла темная, ни огонька, и все вокруг молчало, только деревья вокруг шелестели, поскрипывали, звезды путались в их ветвях, серебряный осколок луны отражался в незамерзшей еще воде.

— Пришли, — шепнула Кася и скорее угадала, чем увидела, как кивает сестра.

Треснула под ногой сухая веточка — Кася вздрогнула и схватилась за руку Милы.

Скрипнуло что-то, пролетела по небу большая мягкая тень. Мила споткнулась о корень, ойкнула, едва ли не подпрыгнула. Кася остановилась и рассмеялась.

— Ты чего?

— Ничего! — ответила Кася сквозь смех. — Сами себя боимся.

И правда — чего бояться-то? Мертвой подруги? Того, что оступишься и нос расшибешь? Кася посмотрела на чернеющую гладь воды, вспомнила лето, яблоко, Лису, разговор тот — вот тогда, пока старушка-богомолка не появилась и не прогнала чужака, было страшнее.

Искать в темноте холмик земли с деревянной оградкой было тяжело, но Мила нашла. Кася подумала, что, может, сестра сюда ходит тайком, так же, как она сама ходит в церковь и ставит свечу святому Христофору. У Каси своя тайна, у Милы — своя, и Милина тайна горше. По самоубийцам скорбеть нельзя, а в том, чтобы за доброго знакомца помолиться ничего плохого нет. Кася жалась к сестре, пока та стояла и смотрела на темный холмик земли, на котором лежала придавленная камнем лента, кусочек пирога, который еще не утащили птицы, и стеклянный подсвечник с оплывшим, потухшим огарком.

Значит, не только Мила сюда ходила, но и кто-то еще. Может, матушка Василинкина, может, кто из подруг или братья. Или старушка из часовни ухаживает?

Кася слышала собственное дыхание и дыхание сестры, ставшее почти ровным, без тяжелых вздохов и всхлипов.

О чем Мила думала?

Кася и хотела бы знать — вдруг, о том же, о чем она? — и спросить боялась.

Станет ли Василинка русалкой?

— Мила, — позвала Кася.

— Что? — отозвалась сестра таким же шепотом.

— Давай ей бусы оставим?

— Зачем? — ответила Мила. — Зачем ей там бусы? Кася, не говори ерунды!

Кася почувствовала, как уже не от холода, а от стыда щеки вспыхнули. И правда: что это она удумала, покойнице бусы дарить, как будто бы живой подруге? Глупости такие!

А ведь хотелось, рука сама потянулась под ворот, где три нитки висело — это Кася к вечеркам принарядилась.

— Брось, Кася, — сказала Мила, будто бы почуяла, о чем сестра думает. — Сорокам только радость подаришь. Не нужны мертвым бусики, не ходят они по земле.

Кася вздохнула и опустила руку.

— А зачем мы тогда пришли? — спросила она.

Мила не сразу ответила, вздохнула:

— Так… Проведать.

Тут скрипнула дверь часовни, послышались шаркающие шаги. Блеснул крошечный огонечек.

— Кто тут бродит опять? — удивительно громко спросила старушка-богомолка прямо с крыльца. — Ишь, ходят! Любопытно им, проклятым!

— Молчи, — шепнула Мила.

Кася и не хотела ничего говорить. Думала только о том, кто же еще сюда приходил, а если приходил — то неужто тоже по темноте?

Они обе, стараясь не наступить на что-то хрупкое, ломкое, трескучее, ушли. Кася обернулась — теплый огненный отсвет мелькнул среди деревьев. Старушка так и стояла на крыльце, всматривалась в темноту.