В сером полумраке горели огоньки свечей и лампад, пахло ладаном и воском, драгоценным розовым маслом. Голова кружилась от этого запаха, щеки горели, жарко было в храме и душно.

Кася вышла на улицу. Небеса уже румянились закатом. Непогода сменилась ясными, солнечными днями, зябкий холод — легким морозцем, от которого слезились глаза, но на душе становилось будто бы легче и радостнее. Город стоял притихший, полусонный, воздух был чист, как вымороженное белье, или Касе так казалось после темной церковной духоты.

Деревянные ступеньки поскрипывали под ногами. Их припорошило снежком, мальчик-служка уже суетился с веником. Кася поздоровалась с ним — мальчишка поднял взгляд и она узнала Сенечку.

В глазах у него блеснуло что-то, а верхняя губа задралась, как у собаки, которая думала, не зарычать ли ей на прохожего.

— Здравствуй, госпожа Катаржина, — выплюнул Сенечка и отвернулся.

У Каси в носу защипало.

— Здравствуй, Сеня, — ответила она, но слова ударились в тонкую мальчишескую спину.

У ступеней храма сидели нищие, переговаривались между собой, шептались. Стоило Касе оказаться рядом — и шепот стих на миг, а потом раздались причитания.

— Девонька, милая…

— Господа бога ради…

— На хлеб…

Кася испуганно отшатнулась, поправила платок, будто хотела отгородиться им от протянутых к ней рук, от взглядов, совсем не несчастных, не умоляющих, а цепких, как птичьи когти. Она оставила монетку старушке-богомолице в сером платке, стоящей в самом конце нищенствующей вереницы, тихой, еле заметной. Старушку эту раньше можно было на улицах встретить, она ходила и пела, красиво очень, а теперь смолкла, и от этого у Каси тоже защипало в носу.

Домой идти не хотелось, хотелось гулять. После шумного, многолюдного Торжка, где Касю отпускали на улицы только в сопровождении служанки или кого-то из старших, в Старореченске, маленьком, знакомом до каждого поворота, дышалось легче. Здесь можно было гулять одной, и вовсе это не скучно, наоборот — привольно так, хорошо.

Кася решила пройтись до площади, зайти к отцу в лавку или просто мимо пройти, а уже потом, надышавшись вволю, повернуть домой.

Чем гуще становились сумерки, тем крепче был мороз, кусал за нос, щипал за щеки. От этого холода будто и в голове свежее стало, выморозились все ненужные думы, остался только покой.

Ближе к площади, сейчас — почти пустой, людей стало больше. Кася шла за парнями, вроде знакомыми, а вроде нет, в сумерках не разберешь лиц, а голоса казались чужими.

— Слышали, слышали? У родника по ночам удавленница ходит, плачет.

— Жениха ищет, видать.

Самый низенький, может — самый младший, засмеялся, тихонько, ехидно.

— Так где тот жених… Проехал мимо и был таков!

— А вот возьмет и схватит кого, случайного.

— Скажет “Женись на мне, добрый молодец!”

— И ты тогда сразу в кусты!

Раздался хохот, грохнул, как раскат грома.

Кася поморщилась.

У отцовской лавки никого не было, наверху горел свет. За углом торговали пирогами, остатками, но еще теплыми и вкусными, Кася взяла один и съела прямо тут.

В небе зажигались звезды, по-зимнему крупные. Ярко блестела щербатая, убывающая луна.

— Холода скоро грянут, — сказали рядом. — Ух, такие холода, что мало не покажется!

Кася вздрогнула и обернулась.

— Здравствуй, тетка Ждана.

Сваха улыбнулась. Была она закутана в теплый пушистый платок, заколотый у горла булавкой с блестящим камушком. Красная кичка с маленькими рожками тоже пряталась под платком.

— Что, дома не сидится?

— Насиделась, — улыбнулась Кася в ответ. — К отцу ходила.

— И в храм, я тебя видела, — в сумерках глаза было не разглядеть, только темные провалы на лице, но Касе казалось, что Ждана ее рассматривает пристально, въедливо, как будто бы изучает. — Похвальное рвение, сказал бы мой духовник, не всякая девка в храм каждый второй день ходит.

— Так разве ж это запрещено? — спросила Кася, а у самой в груди похолодело.

— Так я ж разве говорю, что плохо? — Ждана потрепала ее по плечу. — Домой-то не идешь пока? А то нам в одну сторону, расскажешь мне, как там Маржанка устроилась.

После свадьбы Кася видела Ждану мельком и издалека. Она вроде заходила к родителям, но не при Касе.

— Разве матушка вам не рассказывала?

— А я от тебя послушаю. У тебя глаза молодые, видят больше. Или ты ждешь кого?

Кася не ждала.

Ждана не спрашивала, как иные сплетницы, она слушала, и Кася, сама не заметив, выложила ей все, что было на душе. И про дом новый Маржанкин рассказала, и про матушку Якуба, спокойную, тихую Станну, и про то, как ей самой в Торжке жилось.

— Что, не понравилось в большом городе? — усмехнулась Ждана.

— Понравилось, — Кася пожала плечами.

Только стены каменные давили. И тоскливо было, потому что не знала там Кася никого, а с кем знакомилась — те все равно чужими остались.

Софья водила дочерей к родне, полузнакомой, другой совсем.

— Я ж и раньше ездила, — сказала Кася. — Давно.

— Ну так то давно, — понимающе кивнула Ждана. — А сейчас у тебя здесь подруги… и, может, любый кто есть?

Касе показалось, что Ждана хитро щурится, и в голосе у нее тоже была эта хитрость: вроде задала вопрос, а вроде как и не вопрос это, можешь ответить, а можешь не отвечать.

— Нет у меня никого, — сказала Кася.

Ждана хмыкнула.

Они были около ее двора. Резные ворота стояли закрытые, из-под забора лаял пес, копал, почуяв хозяйку. Ему отвечали соседские собаки.

— Ну, нет — значит, нет, — Ждана положила руку Касе на плечо, родственным, добрым жестом. — Всему свое время. Хорошего вечера, Касенька. Матушке от меня нижайший поклон.

— Хорошо, тетка Ждана, передам!

Скрипнула калитка. Собачий лай сменился ласковым поскуливанием, повизгиванием, зашуршали под лапами пожухлая трава и рассыпчатый снежок. Кася слышала, как Ждана смеется, говорит псу “Ну, хватит, хватит”, как стучат ее шаги на деревянном настиле во дворе.

Изо рта вырывался пар. Осень закончилась, зима вошла в силу.

Звезды набрякли от мороза серебряным светом, закат холодно алел, пахло вечерним дымом. Кася слышала, как зазвонили храмовые колокола, и поспешила домой.

— Ты слышала? — сказала Агнеша. — К нам гостей принесло.

Она к Миле пришла, но Мила еще из отцовской лавки не вернулась, вот и пришлось Агнеше с Касей чай пить.

— Каких гостей? — спросила Кася.

Дороги промерзли, но снег пока толком не лег. Лед на реке встал и был еще хрупким, непрочным: собаку выдержит, а под человеком треснет и провалится. Не открылся пока зимний путь и не должно быть в Старореченске гостей.

Потому Кася и удивилась.

И обрадовалась: вдруг Щука с сынками своими вернулся? Вдруг Богдан? Но нет, эти бы в городе приют нашли

— То ли цыгане, — начала Агнеша издалека. — То ли бродяги просто. Встали у леса, огни вчера видели. Парни ходили, проверяли.

— И что сказали?

— Ничего, — Агнеша покосилась на нее. — Сегодня вечерять будем, расскажут. Пойдешь?

Конечно, Кася пошла!

Она давно хотела куда-то выбраться, но самой спрашивать было стыдно, а Мила почти никуда не ходила.

Не узнать ее было. Матушка радовалась, говорила: успокоилась Мила, повзрослела. А Кася думала: сестру как проклял кто. Там, где Софья видела покорность и степенность, Кася разглядела потухший взгляд и тоску. Как будто бы Василинкина смерть от Милы кусок откусила, душу ей заморозила.

Кася ластилась к сестре, а та ее отталкивала, и вот это было горше всего.

— Ничего, — сказала Агнеша, когда Кася ей про это все рассказала. — Оттает, отойдет. Еще немного — и Святки, гулять будем и людям головы дурить. Мила всегда первая, когда надо подшутить над кем-то.

Говорила она спокойно, а глаза у самой были грустные, так что Кася не поверила.

Сидели они тем вечером в темной, маленькой избе. Хозяйка ее, старенькая Леля, была уже подслеповата, глуха и бродила среди молодых гостей, как призрак. Мила пришла позже всех других девушек, села рядом с Касей, равнодушная ко всему, ей принесли угощение, прялку, ее гладили по голове, обращались к ней в беседе, но Мила отвечала односложно, невпопад и прялки не коснулась.