— Ты, брат, забыл, что я и так в услужении. И хозяйка моя меня пока никуда не отпустила, — сказал Демьян строгим голосом. — Услугу поставить не могу, а вот клад один, богатый, тебе раскрою. Но и от тебя потребую не меньшего? Согласишься, брат?

Он говорил это "брат" с нажимом, вернул Лисе его же слово.

— Например?

— На ушко скажу. Иди сюда.

Что-то зашуршало, закряхтело, ударилось. Раздался резкий вдох, потом Лиса сказал:

— По рукам!

И они ударили рука об руку.

Зашелестели карты, заплескалось вино. Кася перевернулась на бок, обхватила руками колени. Она начала засыпать, пригревшись, и тихий разговор за игрой ей почти не мешал. Или это чья-то воля убаюкивала ее?

Один раз Найдена резко вскрикнула, выругалась зло. Проиграла, видать.

А потом, когда все уже легли спать, когда огонь в очаге превратился в мерцающие угольки, когда Кася уже видела сон, глубокий и добрый, как матушкино благословение, Найденины псы заворчали, затревожились и вдруг тихо, тоскливо завыли.

Кася проснулась, вынырнула из доброго сна, осмотрелась: тихо было кругом, только Демьян-мальчишка сидел и угольки палочкой ворошил.

— Спи, — сказал он. — Спи, хозяюшка. Я обыграл степняка, а девице вот проиграл, но потом отыгрался.

С Каси сон как рукой сняло.

— Как — проиграл?! Что?

О том, что он выиграл, она даже не подумала.

— Да ничего такого, — сказал Демьян. — Коня снежного своего поставил, а она возьми — и оставь меня в дураках. Ничего, конь поцелуя красавицы стоит, — добавил он мечтательно.

Кася не знала, что и сказать, только вслушивалась в зимнюю ночь. Лиса, к счастью, ушел. Найдена сопела во сне, потрескивали угольки в печи, шумел за стенами ветер. Пахло пролитым вином, человеческим потом и дымом.

Кася вспомнила, что ее разбудило.

— Собаки выли, — сказала она.

— А, — равнодушно махнул рукой Демьян. — Это мертвец за стенами ходит, мается. Спи, Кася, не бойся. Башня его не впустит.

II

Найдена разбудила Касю, когда уже рассвело. Было зябко, пахло дымом, сквозь окно-бойницу лился яркий солнечный свет.

— Пойдем, — сказала Найдена. — Дед просил воды принести. И собак покормить надо.

Кася зевнула. Тело затекло, отяжелело и никак не хотело просыпаться. Идти куда-то? Делать что-то? Нет, хотелось заползти под одеяло и дальше спать.

— Может, черту твоему поручим за водой сбегать? — спросила Найдена.

Шутила она или нет, Кася не поняла.

— Не надо, — Кася села, уперевшись руками в пол. — Умыться бы.

— Вот принесем воды — и умоемся. Родник рядом, спуститься только надо.

По лесу с Найденой Кася ходила, все еще сонная, зевала то и дело, ежилась. Взбодрилась только у родника: Кася умылась, стерла с лица остатки сонной тяжести и повеселела. Вода показалась ей теплой.

Родник вытекал из-под горки, бежал вниз темным, незамерзающим ручьем. Его заботливо огородили деревянными брусьями, выстроили для воды крошечный домик.

С еловых веток вокруг свисал седой зеленоватый мох, похожий на нечесаную бороду. Найдена сорвала клок, спрятала за пазуху. Они понесли тяжелые ведра к башне, наверх. Найдена ловко обходила корни и валуны, Кася — спотыкалась то и дело, вода выплескивалась, разбойничья царевна презрительно кривила губы:

— Да что ж ты неуклюжая такая?!

Иногда воздух теплел, как будто бы из леса вырывалось чье-то дыхание, а снег под ногами становился рыхлым и мягким, липким, подтаявшим. Под ним прятался мягкий зеленый мох, древесная труха лесная прель. Кася проваливалась почти по колено, портки намокли, в правом сапоге тоже хлюпало. Ладони ныли от тяжелых ведер.

— Давно вы живете здесь? — спросила Кася, чтобы хоть что-то спросить, а не идти молча.

— Давно, — сказала Найдена. — Года четыре уж как. Вот начал Волчок лютовать совсем, так мы тут спрятались.

Кася удивилась: ей почему-то казалось, что Волчок был всегда, давно. Но ведь правда, она сама видела: молод был Мстиша, когда Витушка его прокляла.

— До того я у дядьки в усадьбе жила, — сказала Найдена. — Мой-то дом по Мстишиному указу еще раньше спалили вместе со всем добром. До того, как он Волчком стал. Отец мой, говорят, ему дорогу перешел, но я маленькая была, бестолковая, и ничего не помню.

У Каси заныло сердце. Губы сами сложились в печальное "О!", захотелось обнять Найдену, утешить.

— Только не жалей, — Найдена обернулась, глаза у нее были злые-презлые. — Ненавижу, когда жалеют. Меня дядька как забрал, вытащил из подпола еле живую, так все баловал. То сахарное яблоко подсунет, то гостинец привезет. Он же с торговыми обозами ходил охраной, пока они, обозы эти, тут были.

Найдена встала у большой лохматой ели, поставила ведра на землю — отдохнуть решила. Кася повторила за ней. Руки ныли, на ладонях остались красноватые полосы, пришлось разминать.

— А что же тогда тебя Хорь разбойничьей царевной зовет, раз вы не разбойники?

Найдена ухмыльнулась:

— А потому что я злая, — ответила она. — Говорю же, дядька забрал, баловать пытался, а я все рвалась княжича убить. Придумала себе, что стану разбойницей, соберу ватагу — и убью Мстишу. Тогда еще не Волчка.

— Значит, это ты придумала? — поняла Кася. — Про то, что его убить может девка, у которой он отнял что-то?

— Не что-то, — поправила ее Найдена. — Не просто что-то, а все, всю жизнь. Придумала, да, — она откинула косы за спину. Звякнули бубенцы. — Но кто знает, может, что ведьма придумает, во что поверит — то правдой станет. Меня так дедушка учит, — Найдена сощурилась, вздохнула. С явной неохотой она подняла ведра. — Что ведьмой быть — это миру свою волю диктовать. Слабую ведьму мир пережует и выплюнет, а с сильной будет считаться. Пойдем, нечего трепаться. И так время потеряли.

Кася поспешила за ней.

Лес вокруг был удивительно спокоен: поскрипывал, шелестел ветвями. Не было в нем ни напряженной тишины, ни чужого, выжидающего взгляда, ни мороков, от которой мир плывет и рассыпается. Застучал дятел — Кася остановилась, прислушалась. Это звук показался ей добрым знаком: течет тихая жизнь, все будет хорошо.

— Чего встала? — проворчала Найдена, обернувшись. — Дятла не слышала никогда?

— Лес добрый, — ответила Кася.

Найденины глаза сверкнули, губы дрогнули:

— Добрый, — согласилась она. — Пока ты гостья наша.

— Опять выдумываешь? — отмахнулась Кася.

Она приноровилась идти, да и склон стал пологим, под ноги легла тропка.

— Нет. Башню-то нашу колдуны строили. Была она им крепостью, в ней жили, в ней колдовству учились. Мне дедушка рассказывал, его-то наставник из тех колдунов был, последний. Он и сказал, как башню найти и как в нее войти, чтобы не угробиться.

— Так а почему тогда от нее только камни и подземелье осталось? — спросила Кася.

— Потому что колдуны между собой перессорились, — раздраженно ответила Найдена. Ей не понравилось, что ее перебили. — Передрались и разругались. А когда колдуны ругаются — искры вокруг летят. Вот они ее и разрушили, чтоб не досталась никому. Только подземелье и уцелело. А в подземелье том, глубже, чем мы, живет душа колдуна, первого самого. Он после смерти велел себя закопать под башней. Вот он и сторожит, чтобы незваные-нежданые до нас не доходили.

— Ну так я же дошла, — фыркнула Кася. — И нашла вас.

В то, что в башне что-то есть, она верила, сама же в том убедилась. В остальное, особенно — в мертвого колдуна, не слишком. Кася помнила, как сама дурила голову Анике-Вельгемине, и не удивилась бы тому, что Найдена намеренно врет и запугивает ее, то ли хвастаясь перед чужачкой, то ли просто развлекаясь.

— И как, легко было найти нас? — спросила Найдена ехидно.

— Ну, да. Демьян помог.

— Вот! — довольно сказала Найдена. — Черт тебе помог. А не помог бы — не нашла бы нас.

Кася не стала ничего отвечать.

Хорь встретил их наверху вместе с собаками. Старик щурился на свет и кутался в побитую волчью шубу. Выглядел он недовольным. Еще бы: пришлось подниматься, ползти по ступеням вверх, самому собак кормить. Те вились вокруг него, виляя хвостами и выпрашивая добавки. За этим всем наблюдала с разрушенной стены пестрая сойка.